Если кто-нибудь спросит, может ли случиться так, что события, предвиденные Богом, не произойдут, мы ответим на это утвердительно; нет необходимости, обусловливающей, произойдет или не произойдет то или иное.

Дух истории знает, что сейчас его спросят, как он хочет завершить эту историю. Как ни странно, у него нет ответа на этот простой вопрос. И этому, честно говоря, не стоит удивляться. Что может сделать Дух истории в ситуации, когда даже Бог не всегда в курсе происходящего, хотя вроде бы ничто не делается без Божьего соизволения?

Если кто-нибудь спросит, может ли случиться так, что события, предвиденные Богом, не произойдут, мы ответим на это утвердительно.

Это тайна, о которой лучше поменьше распространяться. Но она указывает на то, что, хотя Бог не дает насмехаться над Собой, Он позволяет удивлять Себя. Ибо Давид говорит: «Небо — небо Господу, а землю Он дал сынам человеческим[85]». Бог не может не удивляться, иначе не было бы свободы.

Все могут рассказывать одну и ту же историю по-разному, и все рассказы могут быть правдивы.

I

«Ты помнишь, — сказал Торстейн Жуть, — помнишь, когда мы садились на корабль в Хунаоусе и собирались бросить мир к нашим ногам, но едва горы скрылись за морем, у тебя опустились руки, и ты не мог шевельнуться, хотя от этого зависела наша жизнь?»

Они с Торвальдом оба улыбнулись при мысли о том, как мало знали, отправляясь в свое первое далекое путешествие. Но им было недосуг вспоминать молодость: времени было в обрез. Они раньше всех в Киеве узнали, при каких обстоятельствах Борис встретил смерть, и это было опасное знание. Каждый миг можно было ожидать, что Ингвар со своим отрядом убийц нагрянет в Киев.

В тот день, когда Торвальд уехал к Борису, Феодора вышла из своего дома с маленькой котомкой за плечами; больше она не собиралась туда возвращаться. Она дождалась Торвальда в его доме. И вот теперь они были готовы к побегу, и Торстейн пришел попрощаться с ними.

«Как твоя рана?» — спросил он.

«Ничего, — ответил Торвальд, — заживает быстро».

«Будет война, — сказал Торстейн, — будут бои по всей Руси, род Владимира истребит сам себя, и никто не сможет противостоять тому, что будет. Я больше не собираюсь оставаться здесь, я не хочу зависеть от произвола Святополка. Я собрал четырнадцать человек, и сегодня вечером мы отчаливаем. Мы примкнем к Ярославу. Я бы хотел взять вас с собой, но на такие дела женщин не берут».

«Понимаю, — сказал Торвальд. — Вы едете на войну. А мы пойдем другим путем».

«Куда вы пойдете?» — спросил Торстейн.

Они с Феодорой переглянулись. Их нигде не ждали.

«Вам надо поторопиться. Уходите сейчас же, этим вечером!» — сказал Торстейн. Он был уверен, что любовь лишила Торвальда и Феодору здравого смысла, а он должен исправить это грубым приказом, совсем как тогда, на корабле, когда наорал на Торвальда: «Вставай, трусишка, а то выкину за борт!»

«Обещаем», — сказал Торвальд.

«Не обязательно уходить далеко, — сказал Торстейн. — Идите вверх по течению Десны, там никто не знает, какие котлы кипят в Киеве. И возьми вот это».

Он вынул мошну с деньгами и положил на стол.

«Не знаю, выдержало бы это серебро проверку у твоей тетушки Тордис, — сказал он. — Ведь оно, пожалуй, досталось мне дурным путем. Но другого у меня нет».

Они попрощались с Торстейном. Хромая, он сошел с помоста и оглянулся, прежде чем деревья в саду скрыли их от него. Они стояли, освещенные солнцем, не сходя с места. Торвальд обнимал Феодору, она прижималась к нему; оба были спокойны. День клонился к вечеру. «Все будет хорошо, — сказал про себя Торстейн. — Все будет хорошо, — повторил он. — Все будет хорошо!» — поклялся он и прибавил шагу, насколько позволяла больная нога.

Они не сдержали обещания, которое дали Торстейну и сами себе, и не ушли из Киева тем вечером. Оба думали: «Нам нельзя терять время». Но оба сказали: «Сегодня вечером мы далеко не уедем. Пуститься в путь с утра будет разумнее». Им хотелось провести в общей постели еще хотя бы одну ночь.

Они лежали бок о бок, она положила голову ему на плечо, он обнимал ее за талию, их ковчег плыл по спокойному благосклонному морю, и они пребывали в молчании — то ли миг, то ли целую вечность. Наконец Феодора спросила:

«Куда мы поедем, Торвальд?»

Он поднял голову, подпер щеку рукой и сказал:

«Сказано: «горы прыгали, как овны, и холмы, как агнцы»[86]. Такое ты сможешь увидеть в Исландии».

«В Исландии? — спросила она. — Там горы и холмы скачут как овцы?»

«Горы стонут, — ответил он, — и извергают дым, и земля дрожит, и огонь затопляет все, превращая камни в текущую смолу, и камни летают по воздуху и плывут по воде».

«Я бы испугалась, — сказала она, — всех этих див».

«Нет, — сказал он, — ты можешь наблюдать все это без вреда для себя. Там отовсюду далеко видно. Мы вместе взойдем на гору и увидим всю страну и море, до холодного предела мира».

«У меня голова закружится», — сказала она.

«Тогда иди со мной вниз в ущелья. Там церкви меж отвесных утесов, при входе в них сидят чудовищные тролли и следят, чтобы туда не вошел тот, кому там делать нечего, а в глубине, на хорах, белопенный водопад бормочет дни и годы без устали».

«А из брызг водопада выходит женщина и зовет нас по именам», — сказала она.

«Да», — ответил он.

«Это долгий путь», — сказала она.

«Долго пешком и долго по морю, но коль скоро я проделал весь путь сюда, до дому я как-нибудь доберусь», — сказал он.

«Твоя страна — моя страна», — сказала она.

Их снова окружила тишина, они медленно погрузились в ее синюю глубину, но в этот раз им не позволили там задержаться. Снаружи послышались шаги, кто-то прокрался по саду, спугнул голубей на крыше, и тут уж тяжко загрохотало вокруг дома, раздались громкие голоса — и все эти звуки в клочья разорвали их мир. Они вскочили и крепко схватились друг за дружку.

«Это голос Ингвара», — сказала она.

Тут кто-то стал вышибать дверь, косяк заскрипел, но все было построено прочно и не поддалось. После трех попыток Ингвар велел своим людям прекратить ломиться в дом и крикнул.

«Выходи, Торвальд Исландец, возьми свой меч и докажи, что ты не баба!»

«Не ходи, — сказала она. — Не оставляй меня одну. Они нападут из-за спины».

Из-за дверей их поносили, называли Торвальда бабой, а Феодору — ведьмой и шлюхой. Они не отвечали. Но Торвальд надел кафтан и вынул меч, который оставил ему Торстейн; он знал только то, что живыми их никому не взять.

«Выкурим их», — сказал Ингвар.

Выход был в доме один, а на задней стене окошко. Ингвар отрядил к окну двоих, а сам встал с остальными двумя на помосте у дверей. «Рубите Торвальда, как только он выйдет, — сказал он, — а как подыхать этой шлюхе, я сам решу». По сигналу Ингвара его люди подпалили крышу дома.

Соломенная крыша занялась быстро, она горела весело, с треском; внутрь дома посыпались пылающие ошметки, занялись стены, жар обжигал их лица. Торвальд наклонился, откинул крышку в полу, спрыгнул в погреб, протянул руки, помог спуститься Феодоре и закрыл за ней крышку. Они были готовы к смерти, полностью готовы, но, получив небольшую отсрочку, приняли ее с радостью, и снова началась их вечность; они уже давно не боялись ничего, кроме разлуки. Они стояли в тесном погребе, обнимая друг друга, и вечность была с ними. Глаза разъедал дым, становилось невозможно дышать, но они были в полете, над Миклагардом, над Днепром, над морем, над Исландией, где горы дышат огнем, а холмы скачут как ягнята, и где видно все до самого предела мира. Им не было суждено разлучиться.

Когда дом рухнул, они были бездыханны, но огонь не тронул их.

II

Они собрали пожитки, как только ушел Торстейн. Они знали, что каждая минута промедления грозит им гибелью. Торвальд надел свою старую одежду, в которой пришел из Македонии, а она — бедняцкий балахон. Он натянул на голову шляпу, она прикрыла волосы капюшоном, он спрятал под одеждой лук на случай, если им придется стрелять дичь, чтобы прокормиться, а меч он оставил. Они взяли в руки посохи и вышли из дому, луна освещала дорогу, их путь лежал на восток.

Через семь дней они уже были там, где реки мелеют, деревья становятся реже, и начинается великая степь.

Они сидели под большой липой, ели хлеб и сушеную рыбу и благодарили дерево за то, что дало им тень. Ветер прилетел издалека, и Феодора смотрела, как его встречают ветви и листья. «Как будто много ветров дует одновременно, — сказала она. — Иные ветви трепещут послушно, другие не поддаются...»

«Этот ветер ничтожен и жалок, — сказал Торвальд. — У нас в Исландии его назвали бы безветрием. Когда в Исландии ветер крепчает, он сбивает с ног людей и скот, сметает камни со скал».

«Разве это не жутко?» — спросила она.

«Нет, мне всегда было весело, когда ветра бушевали. По крайней мере мне кажется так сейчас».

«Тебе снова хочется туда, на север?» — спросила она.

«Сегодня ночью мне приснилось, что я на родине: сижу на склоне, и печет солнце. Я сунул голову под воду, холодную, освежающую, а потом огляделся — и увидел все, что за морем, и за горами, все вплоть до пределов мира. И ты спустилась ко мне с горы, а за тобой было небо, синее-синее — такое, какое никогда не бывает на Руси».

«А почему мы не отправимся туда?» — спросила она.

«Туда далеко идти, — сказал он, — и далеко плыть. И слишком много времени прошло с тех пор, как я уехал с родины».

Он сорвал травинку и пожевал.

«Другой мир, — сказал он, — и сок другой».

«Взгляни на это дерево, — сказала Феодора. — Верхние ветви воздеты к небу. А нижние чуть приподымаются от ствола, а затем их сила убывает, они как опущенные руки, их пальцы касаются земли».

«Они похожи на нас, — сказал он. — Они уже в летах. Они знают, что их скоро вновь примет земля».

«Этого точно никто не знает, — сказала она. — Листва на всех ветвях одинакова. Она одинаково зелена и на верхних ветвях, и на нижних, самых старых».

«И то правда, — сказал он. — А кто захочет забраться на дерево и окинуть взглядом равнину, не сможет сделать этого, не наступив сперва на наши ветви».

Они закончили трапезу, попили воды из ручья и улеглись спать рядышком в тени дерева, которое тихо шумело над ними, — и на них опустилась вечность.

Через семижды семь дней или семижды семь недель они оказались посреди широкой степи, поросшей высокой травой. Их лица обгорели, обветрились. Они шли медленно и часто отдыхали. Завидев вдалеке всадников, ложились в траву и затаивались. Они не знали, кто здесь живет: они все еще в краю печенегов или хазар или уже дошли до аланов? Феодора прихрамывала: ей в стопу воткнулся обломок кости. Они остановились в неглубокой низине. Отсюда им была видна лишь трава и небо над головой.

Торвальд стащил башмак с ноги Феодоры, приложился губами к ранке и стал высасывать нечистые соки. Затем вынул из котомки чистую тряпицу, оторвал от нее кусок и перевязал ногу.

«Сегодня мы дальше не пойдем», — сказал он.

Они лежали на спине и смотрели в небо — безоблачное, серо-голубое, и их глаза возрадовались, когда они увидели птицу, кружившую в вышине: они тут были не одни.

«Торвальд, — сказала она, — куда мы идем?»

«Сама знаешь», — ответил он.

«Не вполне», — ответила она.

«Мы идем, — сказал он, — в Землю Живых[87]. Она лежит к востоку от всех земель».

«А что ждет нас там?» — спросила она.

«Там не слышно ни плача, ни стонов, — сказал он. — Там дети не умирают во младенчестве, юноши не гибнут на войне, женщины и старики не падают замертво от голода. Там в каждом живет справедливость, ведь там нет воров и нет судей, и никто не берет себе больше, чем ему требуется. Там нет царей, а тот, кого выбирают по жребию, епископству-ет от праздника до праздника — не важно, мужчина он или женщина, старик или юноша, он тот, на кого укажет перст Божий. Эти люди возводят дома и сами живут в них, они разбивают сады и едят их плоды, а не так, что одни растят, а другие пожирают, или одни строят, а другие живут в этих постройках».

«А людям в такой стране не скучно?» — спросила Феодора.

«А нам вместе скучно?» — отозвался он.

«А на эту страну никто не нападает?» — спросила Феодора.

«Она лежит высоко в горах, — ответил Торвальд. — В Земле Живых нет ни серебра, ни золота, ни драгоценных камней, и все армии проезжают мимо ее ущелий».

«А эта страна существует?» — спросила Феодора.

«Мы не можем наверняка знать, существует ли эта страна, пока не придем в нее», — сказал он.

«Хватит ли у нас сил?» — спросила Феодора.

Торвальд не сразу ответил, он подвинулся к ней ближе и обнял ее за плечи.

«Жаждущие! идите все к водам[88], — сказал он. — Мы будем идти долго. Мы будем прятаться от всадников и зарабатывать на хлеб у тех, кому нужно сеять или жать. Наши волосы поседеют, спины сгорбятся, зубы выпадут, руки и ноги утратят гибкость, с каждым утром нам будет все труднее поднять голову. И все же мы будем продолжать поиск страны, которую, может быть, и не найдем, и пусть каждый мудрец и каждый глупец, кто услышит наш рассказ, смеется над нами. Ибо это путешествие — и наш подвиг, и наш ответ на все, о чем бы нас ни спросили. А также — это наше испытание и мучение, ибо силы убывают, а ветры дуют, и в мире так холодно, что нам не хочется больше находиться в нем. Но если я упаду в чистом поле, ты согреешь меня своими ладонями, и кровь в моих членах потечет быстрее, и ты вернешь меня к жизни. А если ты поранишь ноги на камнях и не сможешь идти дальше, я возьму тебя на руки и понесу. А когда я не смогу дальше нести тебя и упаду, ты посмотришь на меня с упреком и спросишь: «Доколе нам терпеть эту муку, Торвальд?» — «Еще немного, Феодора, — отвечу я, — еще чуть-чуть».

Они были одни вдвоем в степи, и лишь птица кружила над ними. Она видела два существа: два теленка, два червя, два темных пятнышка на желтом просторе, которые становились все меньше и меньше по мере того, как она поднималась и поднималась. Это был сокол? Или ворон? Или буревестник, залетевший с моря? Птица взлетала все выше и выше, пятнышки в траве почти скрылись из виду, но птица знала, что они — живые. Два человека были одни в сердце мира. Наступала ночь.

III

«Ну, ребятушки, — сказал рассказчик, — вот я стою на помосте и жду, пока эти злодеи подкрадутся к нам и приставят к крепостной стене свои лестницы. Я слышу их, но не двигаюсь, и сжимаю обеими руками рукоять моего доброго меча, и заношу его над плечом. И ко мне благосклонен Господь, которого я призвал: вдруг показываются разом три головы, одна другой уродливее, с широкими ртами. Я размахиваюсь мечом, он свистит в воздухе, и я срезаю их все три разом, скажу я вам, как травинки. И они со стуком скатились на землю, и из обрубков шей брызнули струи крови, и мои люди издали громкий клич, потому что раньше никто ничего подобного не видел».

«Три головы одним ударом?» — спросил один из слушателей, не зная, верить ему или нет.

«Их было трое. Это был великий день, — сказал рассказчик. Это был старик с безобразным шрамом на щеке, богато одетый; он запустил в белую бороду пальцы, потом сцепил их на животе и вздохнул: — Да, ребятушки, хорошо было служить Свейну Вилобородому, много серебра было в Миклагарде, но лучше всего было служить князю Вальдимару в Кенугарде. Я был там, когда он загнал всех русичей в Днепр, утопил дьявола и выгнал всех из реки уже христианами. Мы все это видели — мой друг Торвальд Странник и я».

«Торвальд? — спросил мужчина в летах. — Брат Орма с Гиль-ay? Это он пытался крестить исландцев, а когда они не захотели его слушать, рассердился и убил много народу, за что его изгнали из страны?»

«Торвальд, — сказал Торстейн Жуть, — только карал злодеев и всегда убивал в честном бою».

«Разве он не был викингом и варягом, как и ты?» — спросил тот человек.

«Был, — отвечал Торстейн. — Он был силен и мужествен, как настоящий берсерк, но ему надоели войны, и он стал мудрецом, одним из воинов Божиих».

Тут его слушатели — исландцы, сидевшие у костра как-то вечером после завершения тинга, — захотели узнать побольше. Не каждый день им выпадало слушать человека, приехавшего из таких далеких краев и так много странствовавшего, как этот старец Торстейн Жуть.

«Торвальд отправился с варягами в Миклагард, — сказал Торстейн, — но вернулся в Кенугард в странническом балахоне гораздо позже, чем их. Там мы и встретились после долгой разлуки. Он прошел через семь стран, его ноги были сильно изранены, но в душе его не было усталости. Мы с ним ровесники, но тогда он казался мне одновременно и гораздо старше, и гораздо моложе меня».

«Как такое может быть?» — спросили слушатели.

«Он был мудр, как старец, — сказал Торстейн, — но в то же время легок в речах. Казалось, внутри него зажгли свет, у него лучились глаза, и даже как будто свет исходил от его бороды и волос, чуть тронутых сединой. Было похоже, скажу я вам, что ему и солнце не нужно».

«От него исходил свет? — спросил юный священник, бывший в толпе слушателей. — Как от святого?»

«Верно говоришь, — ответил Торстейн. — Как от святого. Мой друг Торвальд и был святым».

«В чем это проявлялось? — спросил священник. — В чем была его заслуга перед Господом? Разве он не был подобен жалкому, изголодавшемуся странствующему монаху?»

«Нищий странствующий монах, это верно... — ответил Торстейн. — Но не надо судить по внешности. Он пошел стезей нищего бродяги, чтобы укрепиться в смирении и лучше узнать горести и нужды людей. А потом он построил себе дом в Кенугарде, и к нему приходили и богатые, и бедные. Он выслушивал всех и разрешал их сомнения. Его молитвы были столь истовы, что тучи небесные слушались его и проливались дождем, если засуха сжигала поля. Он был так мудр, что князь Вальдимар послал к нему своего сына Бориса учиться мудрости и святой науке. Он был так ласков и добр, что богатые женщины приносили ему свое имущество, с плачем целовали ему руки и просили отдать бедным».

«Он до сих пор живет в Кенугарде?» — спросили исландцы.

«Слава Торвальда облетела все города в Гардарики, — сказал Торстейн, и голос его стал набирать силу. — Все князья приглашали его к себе, надеясь, что одно присутствие его упрочит благосостояние их городов и их самих. Ему были почет и уважение как от простых, так и от богатых людей как надежному столпу христианской веры, и он объездил всю страну, проповедуя слово Божие. Сам император Миклагарда попросил его присмотреть за народом на Руси, чтобы тот как можно лучше затвердил правую веру и оставил всякое язычество. Ярислейв Могучий хотел поставить его митрополитом или архиепископом над всей страной, но Торвальд отказался, ведь он был велик и искренен во всем, но особенно в скромности. Он умер в Палтескье под Рождество, за зиму до того, как я отправился на север, и ангелы и херувимы сошли с небес и пели над ним. Он окончил свои дни в монастыре, который сам построил на реке, близ главной церкви, посвященной Иоанну Крестителю, и он с тех пор называется в честь него — Торвальдова обитель. Там все называют его святым и призывают его для добрых дел».

Старик, вернувшийся домой из долгой поездки, посмотрел по сторонам; ему было приятно, что он не забыл своего друга и побратима, оставшегося в чужой земле. Он выпрямился и произнес вису: