Некий человек поднялся на холм, и тут пролетел над ним орел, неся в когтях лисицу. Лисица извивалась, разевая пасть, и наконец вцепилась зубами орлу в грудь. Орел не выпустил добычу, его когти лишь сильнее вонзились в лису; он взлетал все выше и выше, пока у него не иссякли силы — и жизнь. Орел упал на камни замертво, сжимая добычу в когтях; лиса разбилась насмерть, и вот — они оба лежали, сплетясь в агонии.

Молва об этом происшествии разнеслась по Киеву в то самое время, когда из Новгорода пришли недобрые вести: Ярослав, тот самый князь, которого Торвальд сопровождал в Византию, посаженный в Новгороде княжить Владимиром, отказался платить Киеву дань. А между тем ему было велено каждое лето присылать в Киев со своих владений две тысячи гривен, а тысячу оставлять на содержание своей дружины; такой порядок был заведен с тех самых пор, как Владимир подчинил все русские города Киеву.

Сборщики налогов, посланные к Ярославу, вернулись назад с пустыми руками, а хуже всего было то, что Ярослав отослал их, даже отказав им в разговоре. Новгородцы были рады: довольно уж Владимиру, говорили они, выколачивать из нас подати! Но радость глупца недолго длится: выяснилось, что, хоть Ярослав и отказался платить своему отцу, сам он по-прежнему строго взыскивал налоги в доставшихся ему владениях.

«Это можно понять, — объяснял Торстейн Жуть. — Ярислейв хочет пустить собранные деньги на то, чтобы нанять варягов в Швеции. Ведь он готовится к борьбе. Вальдимар не допустит, чтобы Хольмгард вышел у него из повиновения. Он пойдет с войском против Ярислейва, чтобы принудить его подчиняться».

«Идти с войском на Новгород далеко, — сказала Феодора. — А Владимир только что послал восемь тысяч людей на помощь Борису».

Борис Владимирович, князь Ростовский, подвергся в эту пору нападению печенегов, устроивших набег на поселения вблизи Сулы; они сожгли все, что могли, и увели в плен много людей. Своих бойцов у него было мало, так что пришлось обращаться за помощью к Киеву.

«Отец и сын будут биться друг с другом, родичи близкие в распрях погибнут[83]», — произнес Торвальд отрешенно.

«Вряд ли Вальдимар снесет Ярислейву голову, — сказал Торстейн Жуть; он не сомневался, кому из родичей достанется победа. — Но дальше будет хуже. Никто не знает, что замышляет Святополк, который сидит, раздувшийся от высокомерия, с большим войском в Турове. Даст ли он Вальдимару подкрепление? Или он будет ждать, пока орел не закогтит лисицу, а лисица не покусает орла до смерти, а потом придет и подчинит себе Киев, когда они оба истекут кровью?»

Торвальд и Феодора, конечно, не знали ответов на эти вопросы; но ясно было, что грядут недобрые времена.

«Я всегда знал, — сказал Торстейн, — что зря Вальдимар посадил своих сыновей править каждый своим городом».

По городу понеслись слухи, словно огонь по сухой траве. Казалось, деревья и кустарники перешептывались, разнося сомнительные вести. Владимир отрядил людей расчистить путь в Новгород, Борис ждет у реки Альты, Ярослав послал в Швецию за варягами, Святополк отправил гонцов к Болеславу, польскому королю, своему тестю. Каждый верил тому, чему сам хотел, и никто не верил другим. Мир никогда не обрушивается на страну подобно шквалу, он день за днем проходит по шажочку, и доверие растет не быстрее деревьев в лесу, а войны и неурожаи падают подобно тьме ночной, стоит только дьяволу махнуть рукой. И вот уже закаляются булатные мечи, ладятся секиры на древки, на торгах исчезает мясо, рыба становится редкостью, поденщики не зарабатывают себе на хлеб, гордецы копят серебро, а бедняки, которые не могут прокормить своих дочерей, предлагают их воинам. По ночам на улицах слышатся крики и плач, а кто полюбопытствует, что там творится, и выйдет за порог, больше домой не вернется.

«Один человек на Подоле, — рассказывала Феодора, — несколько дней назад потерял жену, а теперь продал троих детей работорговцу. А когда его спросили, зачем он совершил такое злое дело, он ответил: «Я не собираюсь ждать, что они продадут меня, когда достигнут для этого возраста и положения».

Торвальд и Феодора мало интересовались новостями и едва ли замечали, что время течет. Но сейчас отовсюду веяло холодом, и для них мирные дни закончились, как и для всех остальных. Кто счастлив в любви, тот не хочет изменений в своей жизни, но в душе всегда знает, что рано или поздно это может закончиться. Он не желает об этом думать, но все равно опасается того, что настанет день, когда ему скажут: «Довольно ты поблаженствовал, хватит уже!» И тут не важно даже, считает ли он, как Торвальд, виновным себя уже потому, что счастлив; в любом случае человек догадывается, что запас счастья в мире ограничен. И он не может не задаваться вопросом: «Кто я такой, что пью его большими глотками?»

Но Торвальд и Феодора не поддались страху. Наоборот, они решили, что настало время думать не только о себе. Люди побогаче запирали двери на засовы, на голытьбу натравливали собак, у амбаров с зерном выставляли вооруженную стражу. Со двора Владимира голодных и убогих гнали взашей, чего раньше никогда не бывало даже в самые лихие времена.

У Торвальда было еды в избытке, у Феодоры было серебро; они ходили по лачугам на нижнем конце Подола и одаривали людей. Больше всего им хотелось бы делать это незаметно, но так получалось редко. Им приходилось принимать слишком шумную благодарность, слишком пышные благословения, а иногда встречать молчаливую ненависть от тех, кому они только что помогли, но кому все равно были заказаны пути к выживанию. Поодиночке или вместе они ходили из дома в дом, порой, если требовалось нести много поклажи, с ними ходил вольноотпущенник Феодоры. Они больше не говорили о Том, Кто правит всем и посылает свет и тьму правым и виноватым, им казалось, что они уже сказали друг другу о Нем все, что могли.

«Поутру я проснулся с сильной болью под ребрами, — как-то сказал Торвальд, когда возвращались с пустыми котомками. — Словно мучил меня, он что-то говорил мне, этот бес, но я ничего не понял».

«Упаси тебя Бог, — сказала Феодора, — ты сейчас не должен слечь больной».

«Ничего, пройдет, — сказал Торвальд. — Было бы неплохо, если б Господь послал мне чуть-чуть жизнерадостности. Помяни меня в своей молитве, а мне самому негоже упоминать в них такой пустяк».

«Если я за кого-то и молюсь, — сказала Феодора, — то за детей с Подола. Мы с тобой пожили на свете, мы и так знаем многое, что поможет нам выжить».

Торвальд охотно согласился с этим, тем более что они ни о чем и не спорили. Их разговор, в сущности, был ничем не примечателен. Но не бывает событий столь малозначащих, чтобы они не могли изменить мир: даже маленький камешек, упавший с высокой башни, убивает человека. Им случилось во время этого разговора проходить мимо человека, который сидел, наклонив голову, на камне близ Северных ворот. Это был отец Ферапонт. Он узнал голос Торвальда, да и голос этой женщины он тоже слышал прежде. Он выглянул из-под капюшона и увидел, как они расстаются. Воистину, было бы справедливо наказать Торвальда, этого насмешника, который заводил невинных на неверный путь и высмеивал почтенных старцев. Воистину, было бы достойно и правильно, если бы все узнали, что этот Торвальд — не только лжец и обманщик, но и ханжа, и развратник, взявший в наложницы жену ближнего своего. Разве ему не правильно показалось, что Торвальд прощался с Феодорой, женой купца Игоря?

Он решил удостовериться в этом: поднялся с камня и пошел следом за женщиной, этой смердящей потаскухой, наложницей лжепророка и еретика Торвальда. Ошибки быть не могло: она вошла в дом купца Игоря, в двух шагах от Золотых ворот.