От сказанного выше может сложиться впечатление, будто Торвальд с Феодорой были вместе все время, но это не так. Любовь умеет многое, именно благодаря ей влюбленные вмиг постигают все, что было и будет, и порой проживают целую вечность за один день. Питая уважение к любви, Дух истории объединил всю радость влюбленных в одно празднество, проигнорировав то, какими разными бывали дни. Он не стал приглашать за их пиршественный стол тревогу, а также все препятствия на их пути. Всему свое время: время радоваться и время защищать свою радость.

Феодора очень мало говорила о своем муже Ингваре, а Торвальд никогда не расспрашивал о нем. Где он и что с ним, не было достойных доверия новостей. Добрался ли он до Бьярмаланда с отрядом варягов из дружины Свято-полка? Там великий мрак и сильный мороз, народы дикие, нрав у них крутой, и ели они человечину; оттуда некоторые возвращались, обогатившись на мехах, а другие пропадали без вести. Но где бы сейчас ни был Ингвар, он был мечом, висящим над Феодорой, его законной женой, и Торвальдом. Его сестра Анна ждала хоть какой-нибудь вести, которая позволит ей наступить золовке на горло. Узнай она о Торвальде, ей ничего не стоило бы подстрекнуть родичей и приятелей убить его, если она решит не откладывать месть до того момента, пока не приплывет брат, полный гнева. Не забывали Торвальд и Феодора и о злобном Ферапонте, который рассказывал всем подряд, что ересь и легкомыслие Торвальда не доведут его до добра. Ферапонт, конечно же, тоже не должен был ничего знать об их отношениях.

Они почти не говорили об опасностях: зачем обращать слова и мысли на то, что и так неизбежно? Но они понимали, что в глазах мира виновны, и потому были во всем осторожны. Когда Феодора собиралась на свидание к Торвальду, она выходила из дома в голубом плаще и при очелье, но несла с собой в котомке серый бедняцкий балахон с капюшоном и, улучив момент, набрасывала поверх своей одежды. Торвальд залатал свой до дыр протертый балахон, который носил во время странствий, и выходил встречать ее в нем; они казались парой бродяг, двумя нищими вольноотпущенниками, идущими в лес по грибы или по ягоды или издалека пришедшими паломниками. Лес, трава и холмы приглашали их к себе, и с первых весенних дней до осени они редко встречались дома у Торвальда — ведь туда в самый неподходящий момент могли нагрянуть гости. Правда, в городе прибавилось людей, называвших себя старцами и желавших быть пастырями душ, и слава Торвальда стала меньше, чем когда он только что прибыл в Киев, но до сих пор находились желающие принести ему свои беды. Вольноотпущенник Феодоры сопровождал ее в этих прогулках и стоял на страже их любви. Кроме того, он передавал между ними послания. Но он был не единственным их связным. Они посвятили в свою тайну Торстейна Жуть. Он тоже передавал им вести друг от друга: или сам, или посылал к Торвальду своего слугу, веля передать слова, значения которых гонец не понимал.

«Две белки между камнем и деревом», — повторял гонец по дороге в Яр, боясь забыть, как ему казалось, бессмыслицу. Это означало, что Феодора придет через два дня в тот час, когда тень от большого дуба достигнет палевого камня, лежащего чуть к северу от лощины.

«Все стало шиворот-навыворот, — говорил Торстейн, морща нос, — я вожу к тебе женщину, а сам в стороне от такого развлечения! — При этом он делал вид, будто не понимает, зачем Торвальд пустился в такие сложности, заведя отношения с замужней женщиной. — Разве они под одеждой не все одинаковые? — спрашивал Торстейн. — В темноте-то все кошки серы».

«Так кажется только тому, кто сидит в темноте», — ответил Торвальд.

Но, по правде говоря, Торстейн больше обрадовался влюбленности Торвальда, чем прежде — его святости. Он чувствовал, что друг стал ему ближе. Существует поговорка: «У кого есть брат, у того и тылы защищены», а он как раз и был Торвальду тем самым братом. Когда стало холодать, Торстейн предложил им с Феодорой встречаться в бревенчатом доме, который купил для себя недалеко от Северных ворот. А пока они там проводили время, он сам прогуливался на Подоле и рассказывал молодым варягам, отправляющимся на юг, как он одним ударом снес три башки близ Сулы... Или — он сам уже порой путался — это было на войне с хорватами?

Когда трудности приходят извне, влюбленные часто заранее к ним готовы, ибо знают, какого зла следует ожидать и что надо предпринять, чтобы избежать опасности. Но есть опасность, рождающаяся внутри человека. Ведь любящий подобен отшельнику: не успеет он одолеть одного демона, как другой поднимает свою тюленью голову.

Иначе откуда бы мог взяться вопрос, который Торвальд однажды задал Феодоре:

«Кто ты? Откуда ты?»

«Ты прекрасно знаешь, кто я, Торвальд!»

«Ты, — сказал он, — как глиняный светильник у моей кровати: он как будто всегда висел на стене, и в нем как будто всегда горел огонь. И все же я никогда не узнаю, кто ты. Я знаю, ты ничего от меня не скрываешь, но я не могу знать всего, о чем ты думаешь».

«Глупый ты мой! — сказала Феодора и погладила его по голове. — Разве я не могу сказать о тебе то же самое? Невозможно узнать все, да и где бы ты все это хранил?»

Она, конечно, была права, но сказанного оказалось недостаточно. Когда Торвальд жаловался, что не полностью знает Феодору, под этими словами таилось сожаление: «Мне никогда не выяснить, что ты на самом деле думаешь обо мне!» Отчасти это простое любопытство — ведь демон любопытства тоже никогда не оставляет влюбленных. В стремлении знать все друг о друге влюбленные порой пытаются бесцеремонно присвоить себе и прошлое друг друга, и весь его или ее жизненный опыт, но при этом, бывает, сомневаются во владении настоящим. О чем говорил Торвальд с красавицей княгиней Рогнедой, женой Изяслава, которая приходила к нему вчера? Что хотел предводитель дружины Аскольд, когда пришел к Феодоре под предлогом, что хочет попросить ее сшить свадебный наряд для его дочери?

И бывает так, что демон любопытства, вдоволь натешившись, передает эстафету своей сестре по имени Ревность.

Именно она делает каждого человека мельче, чем его хочет видеть Любовь.

«Ты здесь, милая, — сказал он и осторожно поцеловал ее в глаза. — Где ты была, Феодора, почему ты все время не была здесь?»

«Тебе тогда не было бы так важно, что я здесь, если бы я не уходила, — сказала она. — Моя мать порой пела старую песню, которая, по-моему, нигде не записана в книгах. В ней говорится:

У Торвальда так и завертелось на языке: «Тогда расскажи мне о том, как была влюблена в первый раз!» Но он заставил себя промолчать.

«Любовь моя, — думал он, — закрой свою книгу, облей страницы водой, чтобы они слиплись, и их стало невозможно прочитать снова!»

Феодоре тоже был знаком бес ревности, но она легко усмиряла его простой мыслью, что с другими Торвальд был совсем не таким, как с ней; в этом она была уверена. Но зато ее часто посещал бесенок, который не кажется страшным, но может причинять много неприятностей.

«Все, что происходит между нами, слишком хорошо, чтобы быть правдой», — говорила она.

«Хорошему с правдой по пути», — отвечал Торвальд.

Увы, она в этом как раз сомневалась! Кто молод годами, тому легко поверить, что рай влюбленных простоит века. Кто знает больше, того терзают подозрения, что страсть охладеет, что все станет привычным, что празднество сменится скукой и настанет час, когда один из влюбленных спросит: «Почему я все еще тут? Из-за того, что не хочу обидеть тебя и жду, пока ты обидишь меня?» Не наступит л и момент, когда оба они решат, что засиделись на праздничном пиру, встанут из-за стола и распрощаются как ни в чем не бывало? К счастью для Торвальда, он не знал об этой угрозе: в любви он был еще младенцем.

Впрочем, у любви против всех бесов есть защита. И любые сомнения она использует, чтобы получше отточить свое оружие. Возможно, Торвальд и Феодора порой лишь играли и дразнили демонов, чтобы полнее ощущать свое счастье. Даже ревность можно оправдать, она возвеличивает того, к кому обращена любовь, делает его или ее ценнее и важнее всех, не похожим на других.

«Ты — единственная женщина в мире», — говорил он.

«Ты не сможешь позабыть меня, как светильник над твоей кроватью!» — говорила она.

«Я так благодарен Богу, что ты есть, — говорил он. — Ты даешь мне все».

«Ты — лучший дар Бога», — говорила она.

Любви сопутствуют трудности и опасности, но пока еще никто не жаловался, что узнал ее; ведь без нее никто не ведает, кто он есть.

«Наша радость возвратится снова и снова», — говорили они.

Они были благодарны Богу в своей радости, и поэтому бесы не победили их.

Однажды вечером, когда отец Ферапонт шел в свою пещеру, он услышал голоса. Он узнал голос Торвальда, который разговаривал с женщиной; из их разговора он разобрал лишь отдельные слова, но этого было достаточно, чтобы понять, что этих двоих связывает не простое приятельство или дружба. Ферапонт пошел на голос, под его ногами захрустели сучки, но они этого не услышали. Он заглянул за большой дуб, нависавший над склоном, и увидел Торвальда и женщину в балахоне. Они сидели к нему спинами, и Ферапонт не узнал Феодору, тем более в такой одежде. Неужели Торвальд возлег с нищенкой? Но нет: он увидел, как из-под балахона высовываются белые рукава — под балахоном скрывалась дорогая одежда. Женщина обняла Торвальда за шею и поцеловала его на прощание. Затем они разошлись.

Ферапонт остался стоять, радуясь победе. Он был прав, он знал, что именно этим все кончится! Кто сеет сорняки, пожнет грех. Кто сеет легкомыслие, пожнет разврат. Торвальд упадет, и падение его будет глубоко.

Он решил, что рано или поздно выяснит, кто эта женщина, которая тайком ходит к Торвальду.