Но мог ли Торвальд благодарить Господа за Феодору, даже если она была для него отрадой, а он для нее радостью, даже если само ее имя означало «Божий дар»? Он не забыл, как Фридрик говорил, что каждый, кто хочет сломать хребет злу, должен идти в этом до конца, а прежде всего обязан разорвать те узы, которые завязаны с наибольшей лаской. Теперь же его убаюкивала как мягкая перина любовь к женщине, и с нею пришел соблазн почитать творение прежде Творца, а это — начало всех остальных грехов. Не для того старец Симон вытащил его из постели константинопольской потаскухи, чтобы он возжелал — и не просто женщину, а жену ближнего своего! Отшельник Маркос благословлял искушения, встречал их с распростертыми объятиями, но они служили ему для того, чтобы перебарывать их и вновь отсылать дьяволу с победными кличами, а вовсе не для того, чтобы покоряться им.

Он жил, как и прежде: благодарил Господа за каждый день, возделывал свой сад, выслушивал горести тех, кто обращался к нему, собирал мед, писал книги, любил Феодору.

«Смотри, — говорил он ей, — ночь прошла, новый день взошел. Мы не похожи на других, иначе для нас не было бы причины существовать. Человек — как ковчег в бушующем море, и когда высокие горы скрываются под водой, и неясно, куда плыть, и волны яростно хлещут через оба борта, тогда каждому необходимо прежде всего следить, чтобы его ковчег был хорошо просмолен верой как снаружи, так и внутри. Мир над нами и вокруг нас полон чудес, но вместе с тем полон зла и несправедливости — так оно было прежде, так оно есть и теперь. Страдания этого мира так велики, что умаляют все хорошее, что касается только нас самих. Неверно, Феодора, не думать о чужом горе, ибо так мы создаем своей душе фальшивое спокойствие».

«Я согласна с тобой, Торвальд; у меня не выходит из головы пожар, уничтоживший самые бедные дома на Подоле: трое младенцев сгорели заживо и две матери обгорели чуть ли не до смерти, пытаясь спасти своих детей, — а все же солнце светит, и люди идут по своим делам, как будто ничего не случилось, хотя это произошло всего лишь на прошлой неделе. Я этого не понимаю».

«Я тоже», — сказал он.

«В одной старинной повести говорится, — сказала Феодора, — как богиня любви послала одному юноше такое несчастье, что в него пылко влюбилась его собственная мачеха. А сам он почитал другую богиню, и когда он обратился к ней за помощью, она сказала: «У нас, у богов, закон такой, что никто не препятствует тому, что уже решено другим богом». Я подумала, что те, кто верит во многих богов, лучше нас способны объяснить жестокость, жертвами которой оказываются те, кто не заслужил ее».

«На первый взгляд оно так, — согласился Торвальд. — И все же те боги, о которых ты говоришь, — это всего-навсего могущественные правители, которые играют людьми как куклами и следуют правилам, считаться с которыми нужно лишь им одним. Единый истинный Бог, — продолжал он, — все держит в Своей руке, без Него справедливость не восторжествует».

«Но Его справедливость, — сказала Феодора, — непостижима. Эти невинные дети, которые сгорели, и их матери...»

«Знаю, — сказал Торвальд, — как я могу забыть их? Но верить — значит каждый день смиряться с тем, что Бог непостижим».

«Но я не смиряюсь с этим, — сказала Феодора. — Я не принимаю таких условий, я ничего не могу с собой поделать, просто не хочу».

«Это я понимаю, — сказал Торвальд. — Если ты гневаешься на Бога, то Он это непременно услышит. Но любому тяжело жить в гневе. Молись, и тогда твой гнев пройдет».

«О чем молиться? — спросила она. — Помнишь всех тех, кто приходил к тебе и спрашивал: «Отчего моя молитва не была услышана? Разве мы не умеем молиться?» А потом они просили тебя помолиться за них: «Попроси, чтобы мой корабль пришел, найди потерянное кольцо, вызови дождь или солнце, найди покупателя на воск и мед...».

«Я, — сказал Торвальд, — мог попытаться избавить их от страха, что все пойдет не так, как они просили. Больше я, видимо, ничего не мог сделать. Но это все-таки лучше, чем ничего».

«А что такое «услышать молитву»? — спросила Феодора. — Я не молилась с тех пор, как умер мой маленький брат, о чем мне было молиться, если он не мог жить дальше?»

«Если ты молишься, — сказал Торвальд, — то начинаешь лучше понимать, кто ты и чего желаешь больше всего. А вместе с тем ты начинаешь лучше помнить обо всех, кому, как тебе кажется, нужна поддержка, да и, возможно, немного везения, чтобы с ними не случилось ничего плохого, и ты не пройдешь мимо них в следующий раз, когда увидишь их».

«Я и верю, и не верю... — сказала Феодора. — Вера может менять человека по-разному. Не забывай отца Ферапонта».

«Во зло можно обратить все что угодно, — сказал Торвальд. — Или во благо. В самом ли деле каждый должен возлюбить ближнего своего?»

«Христос пришел в мир тысячу лет назад, — сказала Феодора. — Почему же люди сейчас не лучше, чем тогда?»

«Лучше спроси, почему они не стали гораздо хуже, — сказал Торвальд. — Когда я был молодым и нетерпеливым, я мечтал: вот выйду я к народу, скажу веские слова, и весь мой народ как по мановению руки падет ниц, увидит новый свет и воздаст мне хвалу. Я был полон высокомерия и говорил так, будто мне дана вся власть и вся мудрость: если не прямо сейчас, то завтра. Теперь я знаю только то, что моя сила мала. Страдание преследует каждый шаг человека, и разгадка его тайны дается не сразу. Есть только одно средство совладать с ним: помогать нести бремя друг другу».

«Но тебе все время кажется, что ты несешь слишком мало, — сказала Феодора. — И ты никому не даешь понести твое бремя».

«Кто боится страдания, — сказал Торвальд, — делает себя меньше, чем ему уготовано быть».

«Тебе кажется, что ты кругом виноват, — сказала Феодора, — лишь по той причине, что ты недостаточно страдаешь. Тебе кажется предосудительным, что мы можем быть счастливы вместе, в то время как мир корчится в муках».

«Я этого не говорил», — сказал Торвальд и удивленно посмотрел на нее.

«Да, — ответила она, — но я это знаю. Ты веришь страданию больше, чем собственному счастью. Можно ли быть виновным в любви?» — спросила она.

Они сидели на лавке на помосте; она правильно спросила, правильно угадала, любовь придала ей чуткости. Она знала много такого, о чем он не говорил вслух, считывала с его лица, видела в его глазах; он касался ее так, словно она — чаша из хрупкого стекла, словно он не верил, что она все еще рядом с ним.

Им следовало опасаться окружающих, но Торвальд не придавал этому значения; он отрицал чье-либо право судить их. Он любил и не желал признаться самому себе в том, что нарушает Божеские законы. Не было такого, чтобы он возжелал жены ближнего своего, потому что ему и в голову не приходило, что Ингвар обладает Феодорой; для нее он был мертв, он не существовал, хотя в любой момент мог вернуться в Киев. Разве сам Христос не предпочел нарушить все законы, дабы не допустить, чтобы законы раздавили людские сердца?

«Я видел сон, — сказал он и обнял Феодору; легкий ветерок играл в ее волосах. — Мне приснилось, что ко мне пришла женщина, может быть, та, из ущелья. Но больше всего она была похожа на Богоматерь с одной иконы в Константинополе, лишь Ей одной я в трудную минуту мог рассказать, каково мне. Она не называла меня по имени, лицо ее было печально, она посмотрела на меня с упреком, а потом сказала строго: «Давно ты не обращался ко мне. Тебе больше нечего мне доверить?»

«А ты что ответил?» — спросила Феодора.

«Я хочу, чтобы ты была со мной», — ответил он.

Но он рассказал Феодоре не весь сон. Это правда, он ответил женщине из сна такими словами: «Я хочу, чтобы ты была со мной». На это она улыбнулась и сказала: «Просто ты хочешь, чтобы помощь всегда была у тебя под рукой». А еще они говорили о Феодоре, и он сказал: «Я нужен ей». — «Лучше признайся, — сказала женщина из сна, — что это тебе нужна она. Все, что ты делаешь, ты делаешь ради себя». Он склонил голову: Пречистая была права. Он сам осознавал это, даже во сне, хотя старался скрыть от себя это знание.