Они заключили друг друга в объятья.

Дух, призванный сопровождать нашу историю, уже давно знал, чем пахнет дело, и не собирался это скрывать. Он был ко всему готов. И все же его обуяло удивление, а вместе с тем радость и страх. Он хочет, чтобы Торвальду и Феодоре было хорошо, и все же ему боязно за них, ведь он знает, что любящий беззащитен и рискует больше, чем прежде.

Нет ничего естественнее, чем когда мужчина и женщина склоняют свои сердца друг к другу. Когда любовники ложатся под старое доброе Древо познания и становятся единой плотью с немым напором и красноречивой ласковостью, им не нужны свидетели, они самодостаточны. Объятья — нелепая вещь, если смотреть на них со стороны, а вместе с тем они восхитительно благородны в своей искренности и щедрости тех двоих, которые их достойны. Но когда мужчина и женщина предаются объятьям, они не одни. С ними вместе желание и порок, забота и вожделение, ласковость и жестокость, высокомерие и радость, властолюбие и смирение — если перечислять все, то список выйдет весьма длинный. И смотря по тому, какова эта свита, которую каждый выбирает себе на любовном свидании, он (или она) оказывается достойным или недостойным самого лучшего. Над ложем влюбленных летают ангелы, а вокруг него пляшут черти. Они беснуются и с насмешками указывают на ту плоть, которую следует скрывать, и призывают нас разглядывать ее, да еще куражатся: тереться такими маленькими кусочками плоти, да еще с такой возней, вот уж суетное занятие! Но ангелы знают: надо быть глупцом, чтобы, видя, как палец касается струны, полагать, что знаешь, как рождается величественное чудо созвучий?

Редко когда проходит много времени, прежде чем любви начинает угрожать опасность, но пока она еще не пришла — что происходит тогда? То, что и событиями-то назвать нельзя. Она послала мне весточку вчера. Он ждал меня у ворот сегодня. Она гладила мою бороду. Он уткнулся носом мне в ухо. Мы спустились к реке, и она укрыла меня своими волосами. Он решил показать мне, какой он сильный, и нес меня на руках в горку.

То, что увидят другие, если им случится подсмотреть, даже не стоит запоминания, ведь изменились именно они, и именно они видят иное небо и иную землю. Он видит все гораздо яснее, когда смотрит сквозь ее волосы. Весь мир ей кажется куда ярче, когда она смотрит только в его глаза.

Они сидели под Древом жизни, пили живую воду и не ведали ни старости, ни юности. Он радовался, когда она приходила к нему, как ребенок, и точно так же она была юной девой, едва вышедшей из отцовского дома и обретшей опору под его защитой. Они не отдавали себе отчета в том, что лес желтел, а зеленая трава бледнела от заморозков. Во всех вещах были красота и свет. Мир был бесконечно велик, и все же он весь был с ними.

Они и сами были как два мира, и все же вряд ли могли бы существовать отдельно друг от друга. Он был ею, она — им, и все в их мире было важным, значительным, запоминающимся.

Линии на его ладони сошлись под указательным пальцем, и в их очертаниях она увидела плывущий корабль: «Позволь мне подняться к тебе на борт, друг!»

«Скажу тебе честно, Феодора: такого большого величественного носа, как у тебя, не сыщешь во всем Миклагарде!»

«Разве ты не видишь, осел ты исландский, что ему место совсем на другом лице, он ужасно крупный, мой брат говорил, за ним можно спрятаться».

«Что за глупости, женщина! Этот нос просто не выживет ни в каком другом месте».

«Я уверена, ни у одного епископа нет такой почтенной бороды, как у тебя».

«Что ты, что ты, она же как свалявшаяся шерсть на старом баране!»

«Мне приснился сон. Мне снилось, будто я варю тебе кашу, а она жидкая-жидкая и безвкусная, и насытиться ею нельзя, и тогда я взяла нож, отрезала от твоей бороды кусочек и положила в кашу».

«Милая, ты ни на кого не похожа, ты словно лилия среди терний».

«Ты хочешь, чтобы я назвала тебя в ответ яблоней среди дерев лесных или башней из слоновой кости со смарагдами, но я не сделаю этого ради тебя!»

«Феодора, твои волосы — серебряная гривна, твои глаза — как армянские самоцветы, сияющие в ночи всем тем светом, который вобрали в себя, пока солнце стояло в небе, твои зубы — жемчужное ожерелье, с твоих уст стекает мед сладостной мудрости, твои груди — холмы с яблонями в цвету, твой живот...»

«Ворох пшеницы, обставленный лилиями?»

«Твой живот — нагретая солнцем волна, ласкающая берег, твои чресла — крепостная стена...»

«А ты думаешь, у тебя есть ключ от этой крепости? Нет, не говори больше ничего, а то сравнишь меня с кобылицей в колеснице фараона!»

Они не могли вдосталь наговориться. Они явно слишком долго молчали, и теперь слова струились, подобно разлившемуся Днепру, неся с собой все: торжественность, смех и мудрость, знающую, что никакие слова не способны передать, что они стали одним целым.

Если страх — скала, то я — молот, который сокрушит ее.

Если горе — огонь, то ты — море, которое поглотит его.

Бодрствуй со мной в этот час, и мы всегда пребудем.

В наиглубочайшей глуби живет сладость.

На наивысочайших высотах живет свет.

А между ними живем мы.

У них все было так, как они желали. Все шло им на пользу, любовь была победоносна, она покоряла мир, сворачивала каждый камень, подлезала под каждый корень, питалась всем, что видела, слышала, ощущала. Она питалась и разлукой, и близостью, и усталостью, и бодростью, и пением, и молчанием, и молитвой. «Да будет воля твоя: не как я хочу, а как хочешь ты» — такой договор они заключили, но он не был оформлен в слова, это было не нужно, они и так знали о нем, спали ли они или бодрствовали.

Не произошло ничего, о чем бы знал, кроме них, кто-то другой. Они узрели новое небо и новую землю и создали сами себе другую жизнь. Они назначали друг другу свидания в минувших годах, они всегда мечтали об этом — с тех самых пор, как Феодора услышала разговор Торвальда со скорбящей матерью, с тех пор, как Торстейн пригласил его в ее дом, с тех пор, как он отправился прочь из пустыни, с тех пор, как он блуждал по Константинополю, с тех пор, как Феодора рассказала ему о святых иконах в своем доме, прежде чем он отправился на юг. Феодоре даже пришло на ум спросить хотя бы полушутя: «Не я ли та женщина, которую ты видел в брызгах над водопадом, в детстве в Исландии?» Но она не поддалась такому соблазну.