Борис, сын Владимира, больше не приходил в дом в Яру, хотя и обещал. Зато туда зачастила Феодора. Она не была похожа на других гостей Торвальда, и прежде всего тем, что не перекладывала на него свои несчастья и тревоги. Они просто разговаривали о разных вещах. Торвальд, разумеется, подозревал, что ей живется несладко. Он мог, конечно, начать расспрашивать о житье-бытье Феодоры, о ее единственном ребенке, родившемся мертвым, о муже, избивавшем ее под пьяную руку, или о том, как епископ Иоанн осудил ее иконы. Но делать этого он не стал. Торвальд без рассуждений принял правило, негласно предложенное Феодорой: «Ты говори, а я слушаю, что ты говоришь».

Все, кто приходил к нему, только и знали, что задавать вопросы, но, разумеется, лишь о том, что волновало их самих. Никого не интересовало то, что лежало на сердце у него самого. А Феодоре было важно понять его, узнать, как он жил раньше. И хотя она не задавала вопросов, он сам с охотой рассказал ей о своем детстве и о том, что было с ним после того, как он покинул Исландию.

«Дома, когда я был мальчишкой, — рассказывал он, — я часто уходил за родительский хутор в ущелье, по которому текла река. Там я был один, словно в большой церкви, которую никто не воздвиг, кроме Бога: по обеим сторонам отвесные скалы, словно каменные стены, а над ними синий небесный купол. В глубине ущелья был водопад, словно одетый зеленью, в которую были вплетены цветы, а надо всем этим стояла радуга. Однажды я увидел, как это зеленое одеяние ожило и превратилось в женщину в красном платье и зелено-голубом плаще, расшитом золотом. Лицо у нее было строгое, но доброе, она подняла руку, словно указывая на меня, и позвала меня по имени. Брингвет не знала, что и подумать, но надеялась, что я увидел ангела, если вовсе не Богоматерь».

«А кто такая Брингвет?» — спросила Феодора.

«Моя нянька-ирландка, — ответил Торвальд. — Она была добра ко мне, хотя я этого и не заслужил, а у нее были причины ненавидеть всю мою родню».

«Это она научила тебя христианской вере?» — спросила Феодора.

«Она ничему меня не учила, — ответил Торвальд. — Но если бы я не знал ее, мы с епископом Фридриком, видимо, разминулись бы...»

Он рассказал Феодоре все, что помнил о своей юношеской любви, о первом плавании, о службе у Свейна Вилобородого, о сражениях, в которых участвовал. И так он дошел до своего друга Фридрика и миссионерской поездке в Исландию, которая будила в них большие надежды, но закончилась неудачей. Рассказывал он долго, и ему казалось, что благодаря этому своему рассказу он и сам теперь лучше понимает все, что происходило с ним.

«Епископ Фридрик был строг к самому себе, — сказал он. — Он заставил себя жить в суровой бедности. Он считал, что даже иметь друга для него непозволительная роскошь. Он боялся, что это приведет его к погибели».

«Он отверг твою дружбу?» — уточнила Феодора.

«Да, — ответил Торвальд. — Но, по-моему, я прежде сам обидел его».

«Тебе не кажется, что это неправильно: отвергать такой дар, как дружба?» — спросила она. Она как будто обиделась за своего приятеля Торвальда: кто такой этот Фридрик, чтобы прогонять его?

Торвальд рассказал ей о походе на паликан и о захвате Лариссы, о жизни в монастыре и об отшельничестве, о своем скитании по разным странам, таком долгом, что Дух истории не отваживался сопровождать его там. Феодора узнавала все больше и больше о нем, и наконец она спросила, доволен ли он своей участью.

«Случались часы, — сказал он, — когда мне казалось, будто я могу все, и тогда я бывал доволен собой. Но потом дело оборачивалось совсем иначе...»

«Я сомневаюсь, что Бог может все», — неожиданно сказала Феодора, как будто не было ничего естественнее, чем сравнивать Торвальда с Богом.

«Что ты имеешь в виду?» — спросил он.

«Ты сказал: Бог не бросает детей в Днепр, чтобы они утонули. Но если ребенка, упавшего в реку, спасли до того, как стало слишком поздно, тогда мы хвалим Бога».

Торвальд молча посмотрел на нее. Она была не согласна с Тем, Кто правит всем. По печальному выражению его лица Феодора поняла, что мысль, которой она сейчас поделилась с ним, ему отлично знакома.

И еще она как будто только в этот момент заметила, что он выглядит усталым. К нему приходили женщины и мужчины, стар и млад, и он пытался всем дать веру в то, что в жестоком мире они не одиноки. Он принимал на себя груз их тревог, и этот груз с каждым днем становилось нести все тяжелее. Постепенно усталость разделяла жизнь его души надвое. То, что было видимо для окружающих, жило в его улыбке, ласковом голосе, теплом рукопожатии. А невидимая жизнь его была горька, полна тяжких вздохов и жалоб несчастных, в этой жизни его душа немела и глохла, потому что чаша страданий людских, которые принимала она, переливалась через край — держать их в себе ей уже было невозможно, и хотелось отгородиться от них, чтобы хоть немного передохнуть.

Эта невидимая жизнь души Торвальда изредка выходила наружу, давала знать о себе хотя бы намеком в каких-то его словах и поступках. Поэтому для Феодоры не стало неожиданностью, когда она однажды услышала из его уст то, что он и сам не хотел бы знать.

В тот день они сидели на помосте перед домом, и Феодора заговорила о птицах, которые с чириканьем прыгали по двору.

«Было бы любопытно, — сказала она, — узнать, что говорят птицы».

«А ты думаешь, ты сама всегда понимаешь, что говоришь? — ответил Торвальд. Он прежде никогда не говорил с ней так резко. Тут же, впрочем, он, словно извиняясь, добавил: — Едва слова слетают с уст, они становятся как свертывающееся молоко или как запекающаяся кровь. Они превращаются во что-то совсем другое, нежели то, что им было уготовано».

Торвальд сделал долгую паузу и вдруг стал рассказывать о вольноотпущеннике Хоре, который помогал строить ему дом. Некоторое время назад Хор пришел к нему за советом. Он был бедняк, обремененный большой семьей, и решил разбогатеть на торговле. Он взял деньги взаймы у жившего на Подоле богача Глеба, купил струг, сходил на нем вверх по Десне, скупая воск и мед, а затем отплыл с купеческим караваном в Корсунь и продал там все за хорошую цену. Но когда он возвратился в Киев, Глеб солгал, будто Хор занял у него пять гривен, а не три, и вдобавок потребовал двадцать кун пени с каждой гривны, потому что, как он сказал, Хор запоздал с уплатой долга. Хор не добился правды на вече, потому что Глеб нанял лжесвидетелей, которые поклялись, что видели, как они ударили по рукам. Так Хор оказался на грани того, чтобы лишиться всего имущества, а вместе с ним, возможно, и свободы.

«Что ты ему посоветовал?» — спросила Феодора.

«Я не искушен в законах, — сказал Торвальд. — Я посоветовал ему изложить дело самому Владимиру, как только князь в следующий раз откроет двери своей гридницы, и попросил нашего друга Торстейна помочь Хору в этом. Владимир ведь часто приходит на выручку тем, кто попадает в лапы ростовщиков. Так и вышло: князь разгневался на Глеба и решил дело в пользу Хора».

«И этим все закончилось?» — спросила Феодора, хотя уже понимала, что все было иначе.

«Когда Глеб услышал этот приговор, он поклялся, что никогда не уступит презренному рабу. На следующую ночь в дом Хора, что здесь, на берегу, ворвались люди Глеба, самого Хора убили, а жену его изнасиловали. После этого Глеб бежал в Туров, где он может рассчитывать на защиту Свято-полка».

Тут они оба замолчали.

«Хор последовал моим советам — и теперь он мертв», — сказал Торвальд.

«В этом нет твоей вины, — сказала Феодора. — Что еще ты мог сделать?»

Торвальд сидел, повесив голову, смотрел прямо перед собой, но ничего не видел. Случай Хора был примером того, куда могут привести благие намерения. Несправедливость побороли, но она тотчас отомстила с дьявольским коварством. Торвальд был невиновен, но был уверен все-таки в обратном.

«Они приходят ко мне, — сказал Торвальд, не поднимая головы, — они приходят ко мне со своими заботами и горестями, и я не могу отказать им. Они хотят переложить на меня свое бремя, а я пытаюсь доказать им, что, хотя каждый из них меньше песчинки, мир создан именно для них. Они хотят добрых советов в своих бедствиях, а я уже научен, что мои советы могут их погубить. Они просят отогнать от них злые соблазны, а не хотят понять, что они сами гонятся за соблазнами. Они хотят, чтобы я приворожил к ним счастье, как будто чудеса сами растут у меня в огороде. Они смотрят на меня снизу вверх, как на святого и подвижника. А потом бегут к отцу Ферапонту и говорят про меня, что я плюю на законы. Они не получают от меня того, о чем молятся — обильного урожая, богатой невесты для сына или что-то там еще, — и делают вывод, что я не слишком усерден в молитве, и, значит, надо искать другого заступника перед Богом. Они хотят наверняка знать, настолько ли велик их грех, и получить точное указание, что бы такое совершить ради избавления от адских мук. Они хотят, чтобы я взял их поступки, взвесил, отмерил и указал им, где будет их место в том мире, который грядет. Я спрашиваю одного из них: «Я разве Бог?» Я говорю другому: «С Богом не торгуются». Я толкую третьему: «Что мне сказать тебе о рае — тебе, желающему самому решать, кто будет там сидеть с тобой за одним столом?» Я укоряю четвертого: «Ты желаешь, чтобы мир крутился вокруг тебя». А им не нравится, и они говорят: «Ты не отвечаешь на заданный вопрос. Твое учение темное».

Надо признать, не все, что говорил Торвальд, было мудрым, а некоторые из этих слов уж точно вложил ему в уста бес гордыни. По сравнению с Ферапонтом к нему приходило людей все меньше; большинство отказывались производить непростую перестройку своей души, чего требовал Торвальд, — этому большинству легче было следовать строгим предписаниям Ферапонта и его учеников, которые всегда четко знали, какая епитимья полагается за каждый грех, каждый проступок, каждое сомнение. Торвальду было обидно, что люди, которые прежде верили ему, теперь получали камни вместо хлеба. В этом — тут уж постарался бес гордыни — он видел посягательство на свою честь. Никто не хочет мириться с тем, что его отвергают. Каждый взрослый человек — в чем-то ребенок, даже если он много прожил и умудрен опытом, — никогда еще Феодора не видела столь очевидного подтверждения этой простой мысли.

«Никто не приходит и не спрашивает меня, о чем я думаю, никто не спрашивает меня, чему я верю», — сказал Торвальд и был несправедлив — разве Феодора не сидела с ним, не слушала его, не говорила с ним?

Она встала, обняла его голову обеими руками, пригладила его волосы своими сильными пальцами. Он прижался щекой к ее животу.

«Я буду спрашивать тебя обо всем, друг мой», — сказала она.

«Я ничего не боюсь, — сказал он. — Но я очень устал».

Это она понимала даже лучше, чем он сам.

Любовь не поразила их как пущенная с тетивы стрела, не обрушилась на них как разбойник из засады. Больше всего это напоминало то, как если бы ярким светом осветили темную долину.

Солнце клонилось к закату. Но их собственное солнце взошло, и свет его рассекал мрак. Торвальд встал на ноги, и они поцеловались, не сказав ни единого слова. Помост под их ногами скрипел, цветущий куст сирени распространял вокруг свой аромат. Они вошли в дом; там было темно; дрова в печке потрескивали; два голубя ворковали на крыше; листва в саду дрожала под вечерним ветром. У ложа Торвальда их руки снова встретились; через мгновение они оба были наги и не стыдились друг друга.