Много людей, не схожих между собой, искали в ту пору встречи с Торвальдом и с Ферапонтом, а также с другими людьми, прославившимися мудростью, пылкостью в вере и глубокими познаниями. Среди них можно было найти и людей влиятельных.

Русь усердно осваивала новую веру. Иные — так как им не было по нраву, что греки презирают их за невежество и дикарство, — стремились изучить православную веру лучше, чем их византийские учителя, в устах которых соль истины уже давно потеряла всякий вкус от слишком частого употребления. Эти люди истово учили молитвы и правила истинно христианского житья. Другие словно опьянели от радости, что обрели правую веру, которая выстраивала бытие в стройную систему и давала человеку ключи от счастья этого и того света. А были и такие, чья вера уже вышла из младенческого возраста, и жизненные невзгоды отпугнули от них уверенность в том, что все в их жизни будет хорошо.

Они впадали в грех уныния и спрашивали у того, к кому шли за советом: «Отче, не совершил ли я прегрешение большее, чем можно простить?»

Много было заблудших, они нуждались в наставлениях, а лучше всего — в том, чтобы найти своей душе надежного проводника в ее странствии по свету и тьме. Блажен был тот, кто заручился доверием и дружбой человека, который воистину был близок к Богу, ибо через него обретался ключ, открывающий врата, которые Сатана хотел запереть от человека.

Но кто же истинный друг Божий? Как его имя? Ферапонт? Торвальд? Или зовут его как еще? Или правильнее будет внять предупреждениям епископа Иоанна, который говорит, что любой отшельник может впасть в ересь, потому что отшельники пренебрегают верным руководством и не чтят престол апостольский? Как найти истинного Божьего друга, которому можно довериться как наставнику?

В одно осеннее утро, когда листва нехотя собирается прощаться со своими деревьями, во двор к Торвальду занесло человека, который как раз искал ответ на этот вопрос, хоть и не формулировал его прямо. Этим человеком был Борис, сын князя Владимира, — тот самый, которого Торстейн Жуть и Феодора больше всего хотели видеть на престоле в Киеве, когда пробьет час.

Борис был еще молод годами, высок ростом, строен и широкоплеч. Его глаза были голубыми, большими, пытливыми, волосы — черными и тонкими, как у юной девы, улыбка — слегка печальной. Он был одет просто — в полотняные штаны и рубаху под верхней одеждой — и не носил никаких украшений, если не считать креста из серебра и янтаря. Говорил он тихо, его манера держаться ничем не выдавала, что к домику пришел именно князь, рожденный управлять дружиной, а в будущем, возможно, и большим государством.

Борис с порога сказал, что слышал от отца Ферапонта и его друзей, будто Торвальд легкомыслен в своем образе жизни и взглядах и не слишком рьяно велит своим посетителям ходить на богослужения, да и сам забывает о постах, молитвах и истинной аскезе.

«Да, он все никак не может забыть, как я предложил одному гостю мед с хлебом», — ответил Торвальд.

Мед, который Торвальд собирал в колоды, делал его в глазах Ферапонта разом чревоугодником и пьяницей. Но это был еще грех небольшой по сравнению со многим, в чем Ферапонт упрекал варяга-странника. Сведений, на которых он мог строить свои обвинения, он получал с избытком. Многие люди ходили то к одному из них, то к другому; так что Ферапонт в подробностях знал все, что происходит у Торвальда, и при желании истолковывал это как угодно.

Например, к ним обоим ходил молодой священник, горячо молившийся за свою мать, пока она лежала на смертном одре. Но она нажила себе состояние тем, что в молодости продавала свое тело на улицах Корсуни, и в последние часы жизни нашла в себе силы просить его не молиться за нее. «Я знаю, — сказала она, — что не заслуживаю лучшей участи, чем ад». Священник явился к Торвальду и в страхе спросил его: «Неужели мне предстоит увидеть, как моя мать кричит в адском пламени?»

«Я бы ее туда не посылал», — ответил Торвальд.

Когда Ферапонт узнал об этом высказывании своего соседа, он страшно разгневался и сказал: «Как велики гордыня и заносчивость этого человека! Он хочет прославиться среди людей тем, что презирает справедливость Божескую!»

Борис знал эту историю. А также еще одну, которая очень нравилась ему. Как-то к Торвальду пришли за советом некие юноши, и вот что он им сказал:

«Все считают себя вправе презирать вора, но от него можно научиться семи полезным вещам. Первое: он все делает тайком и не жаждет внимания. Второе: он упорен и что не украл этой ночью, то непременно постарается взять следующей. В-третьих, он верен своим товарищам. В-четвертых, он действует решительно и, в-пятых, без колебаний рискует ради того, к чему лежит его душа. В-шестых, когда он получил то, к чему стремилась его душа, он вновь отпускает это от себя без сожаления. И в-седьмых: он не боится тяжелых испытаний. И все же главное, в чем вор может служить примером добрым людям: никто не заставит его сменить ремесло — он не хочет быть другим, чем он есть».

Отец Ферапонт наливался праведным гневом, когда рассказывал Борису о том, какие безобразные уроки можно извлечь из этого сравнения. «Он не понимает, что болтает, — говорил Ферапонт. — Он хочет, чтобы юноши выбрали воров примером для подражания? А почему тогда не развратников? Или убийц? Он вводит молодые неопытные души во искушение! Он запорашивает глаза людей песком, чтобы они не видели разницы между добром и злом. Он мутит народ!»

«Отец Ферапонт много знает, — сказал Торвальд Борису, когда упомянул о реакции Ферапонта на его слова. — Он сшил себе плащ из законов, такой длинный, что спотыкается о него при каждом шаге. Но хуже всего то, что он уверен, будто людьми лучше всего управлять, запугивая их».

«Я бы меньше всего хотел, — сказал Борис, — управлять людьми с помощью страха. Но я спрашиваю, отче, действенно ли управлять одним добром?»

«Не называй меня «отче», — скромно произнес Торвальд. — Для этого я не обладаю ни подходящей мудростью, ни саном».

«Я называю тебя так, как мне больше нравится, — с улыбкой сказал Борис. — Но я спросил, возможно ли управлять людьми, не имея в руках кнут или меч?»

«А почему бы нет? — спросил Торвальд. — Другое дело, что делать это давно уже никто не пытается».

«Когда я смотрю вокруг, — сказал юный князь, — мне кажется, что мир полон зла, и он вызывает все злое в тех, кому назначено им править».

«Этого еще никто не доказал, — сказал Торвальд. — Не хочу показаться льстецом, но я слышал от многих, что они хотели бы жить под твоей властью, Борис».

Борис взмахнул рукой, словно отгоняя эту мысль.

«Мой отец, — сказал он, — намерен посадить меня княжить в Ростове. Он хочет, чтобы я приучался править. Но больше всего ему хочется, чтобы я готовился стать его наследником».

«По-моему, это хорошо», — сказал Торвальд.

«А по мне, так нет, — сказал Борис. — Мне отвратительны убийства. Мне безразлична слава. Мне скучно раздавать приказы. Я не могу наказывать людей, ибо не уверен в своем праве делать это. Скажу как на духу, мне было бы лучше всего одному, наедине с моей душой, в лесу или в доме, подобном этому».

Торвальд не знал, что и отвечать. Борис, сын Владимира, хочет, чтобы он приобщил его к отшельничеству? Он заглянул в свой разум и стал искать доводы против этого, начав с того, что он-де хорошо понимает, отчего юному князю так мало по нраву править.

«Я был с Ярислейвом, твоим братом, когда он прибыл к трону императора Василия в Миклагарде. Я видел, как император смотрит на нас сверху, из-под сводов дворца. В тот миг я преисполнился такого благоговения перед его властью, что готов был беспрекословно подчиниться любому его приказу».

«О том я и говорю, — сказал Борис. — Тот, кто сидит на престоле, купается в покорности и послушании, и этот хмельной напиток никогда не надоедает. Мои старшие братья, Ярослав и Святополк, день и ночь мечтают о том, что рано или поздно обретут еще более крепкую власть над своим народом, чем даже сам император византийский».

«А потом я увидел деяния Василия в завоеванном городе, — продолжал Торвальд, — когда он мстил своим врагам, пытал их, и оскоплял, и выкалывал им глаза. И я преисполнился такой печали и отвращения к жестокости этого человека, звавшегося равноапостольным, что мне больше не хотелось жить».

«Всякая власть изначально зла, — сказал Борис. — Пьющий из этой чаши сперва вкушает сладкий мед, а со дна выпивает яд, который убивает и его, и всякого, кто приблизится к нему».

«И все же никто не знает этого наверняка, — сказал Торвальд. — Богу угодно, чтобы власть употребляли на добрые дела».

«Он низвергнет правителей с тронов и возвысит смиренного», — сказал Борис.

«Пока не придет этот час, — сказал Торвальд, — нам важно, кто именно сидит на троне. Тот гнев, который может заставить моего друга Торстейна Жуть избить до потери сознания человека в кабаке, заставляет иных правителей разрушать до основания города».

«Когда я выхожу под открытое небо ночью, — сказал Борис, — мне кажется, что оно ложится на меня, подобно грузу. Мое самое горячее желание — пробить эту черную стену, разорвать ее в клочья».

«День светел, — сказал Торвальд, — солнце светит не меньше времени, чем отдыхает. Если ты употребишь светлые часы на полезные дела, ночь больше не будет угнетать тебя».

Тут они на какое-то время замолчали — князь Борис, сын Владимира, и Торвальд, сын Кодрана из Гиль-ay. Наконец Торвальд нарушил тишину.

«Твой отец Вальдимар, — сказал он, — мудр, доброжелателен и куда более терпелив, чем можно было бы ожидать по тому, каким он был в юности. Теперь он хочет сделать тебя своим наследником, и я считаю, что тебе, когда настанет срок, непременно надо принять у него правление, даже если твой разум жаждет другой участи. Ибо если ты не сделаешь этого, все станет намного хуже. Я понимаю, что не имею права просить тебя принести такую жертву, не знаю, принял бы я такой совет, будь я на твоем месте. Но раз уж ты спрашиваешь меня, я не могу умолчать о том, что мне кажется самым правильным».

Солнце, листва и птицы подали им знак, что вечер уже близок. Князь Борис поднялся, поблагодарил Торвальда за советы. Прежде чем уйти, он сказал:

«Я надеюсь, мы сможем рано или поздно продолжить этот разговор».

Через неделю Торстейн Жуть принес другу новость, что князь Борис уехал из города в сопровождении верных друзей. Он согласился княжить в Ростове.