После этого следы Торвальда на какое-то время теряются.

Но Дух истории знает, что о каждом человеке нам бывает известно лишь несколько событий из его жизни, а между ними тянется тропа, заросшая травой забвения.

На помощь нам придет Торстейн Жуть. Это он увидел старого друга на рыночной площади в Нижнем городе Киева как раз в тот момент, когда Торвальд явился из долгого путешествия. Эта встреча была судьбоносной, она на всю жизнь врезалась Торстейну в память, и он никогда не уставал рассказывать о ней, если находились слушатели.

«Торвальд был в рваном балахоне, подпоясанный веревкой, — говорил он, — и его ноги были разбиты после того, как он прошел без остановки через семь стран. Но на его лице не было усталости. Его волосы и бороду немного тронула седина, глаза запали, и все же он не выглядел стариком».

«А сколько ж ему было лет?» — спрашивали исландцы, которые слушали Торстейна Жуть, приехавшего издалека, чтобы поведать им о чудесах и дивах мира.

«Мы с ним сверстники, — отвечал Торстейн, — но он показался мне одновременно и гораздо старше, и намного моложе, чем я сам».

«Как такое возможно?» — спросили исландцы.

«Он много знал, — ответил Торстейн. — И вместе с тем он был восторжен, совсем как ребенок. Казалось, он ни в чем не нуждался, зато радовался всему. И над ним был свет, словно рядом со мной шло солнце».

«Говоришь, от него исходило сияние? — спросил молодой священник, сидевший в толпе слушателей. — Как от святого?»

«Это ты верно сказал, — ответил Торстейн. — Как от святого. Но он был таким тощим и костлявым, что я первым делом подумал: его надо накормить, да пообильнее».

Так оно и было. Побратимы бросились друг другу в объятия, и Торстейн на радостях поднял Торвальда в воздух, охватив вокруг талии, и тот оказался таким легким, как будто сделан из птичьих косточек. Это испугало Торстейна. Он осторожно опустил Торвальда на землю и сказал:

«Да если я на тебя дуну — ты переломишься. Давай я тебя накормлю».

Они отошли от ярмарочных шатров и гомона на середине площади туда, где продавалось съестное. Торстейн велел принести хлеб, свинину и кружку кваса, и Торвальд рьяно принялся за еду, выслушивая расспросы друга, которому хотелось немедленно узнать все о его странствиях по миру.

«Попозже, друг мой, я тебе все расскажу — завтра и на следующей неделе. Я хочу здесь отдохнуть, ибо уже довольно находился. А что же ты сам не ешь? — со смехом спросил Торвальд, указывая на еду. — Или мой вид отбил у тебя всю охоту?»

«По-моему, я на своем веку уже достаточно съел», — сказал Торстейн Жуть, поглаживая брюхо.

Торстейн служил начальником сотни в свите князя Владимира и был этим доволен.

«Велик князь Вальдимар, — говорил он. — Радостен и щедр со своими людьми. Когда он устроил большой пир после победы над хорватами, лучшие люди воротили нос от яств из-за того, что есть приходилось деревянными ложками, и вопили, что их обижают. А Вальдимар лишь посмеялся над этим и велел отчеканить для каждого серебряную ложку и в придачу по ножу с серебряной рукояткой. Велик князь, и я ему весьма благодарен. Я давно мечтал снести три головы одним ударом, поэтому я велел выковать себе меч на вершок длиннее остальных мечей».

«А зачем, — спросил Торвальд, — ты хотел снести три головы одним ударом?»

«Затем, что этого никто прежде не делал. И все же совершить такой подвиг мне удалось только благодаря Вальдимару. Князь велел воздвигнуть укрепления по реке Сулы, дабы преградить путь вероломным печенегам, которые не признают никаких договоров и нарушают мир, когда им вздумается. Частенько я срубал то одну, то другую печенежскую голову, заглядывающую за частокол. Два или три раза я сносил по две головы, когда печенежские лучники подкрадывались к крепости и выскакивали по несколько человек разом со стрелами на тетиве, чтобы стрелять в нас с такого короткого расстояния, на котором стрела пробивает любую кольчугу. А больше никак не получалось, пока я не пообещал, если мое желание сбудется, отдать три гривны серебра Десятинной церкви, которую Вальдимар в ту пору строил. И вот под вечер печенеги подползли в темноте к частоколу и полезли по лестницам, которые притащили с собой. Трое, на мою удачу, высунули свои уродливые головы из-за стены, а я стою в самой лучшей позиции, готовый нанести удар, быстро и ловко замахиваюсь прямо над стеной, и эти три башки слетели с плеч и бухнулись на землю, а тушки поджали ноги от удивления и повалились вслед за ними. Троих одним ударом, так благосклонен был ко мне Бог».

«Три головы одним ударом, — повторил Торвальд, — это правда?»

«Да, — сказал Торстейн Жуть. — Две башки сразу долой. Правда, третья как-то не хотела сразу расставаться со своим телом и повисла на плечах».

«Убивать людей тебе в радость?» — спросил Торвальд.

«Для меня радость не убийство людей, а сам этот миг, когда я знаю, что ни в чем не уступлю этому сброду, а он не сможет мне ничего сделать. Князю Вальдимару тоже не особо нравится лишать людей жизни, — добавил Торстейн, словно до него сейчас дошло, что другу, вероятно, больше хочется услышать какие-нибудь другие новости. — И все же он это иногда делает. Потому что в стране должен быть порядок. Правда, Вальдимар стареет и все меньше хочет воевать. Его войско отвыкает от битв и вряд ли на многое сгодится, когда печенеги опять возьмутся за свое. Но хуже другое: у него двенадцать сыновей, каждого из них он посадил править одним городом, и никто не знает, кто после него займет киевский престол».

«С тех пор, как мы виделись в прошлый раз, ты так и оставался в Киеве?» — спросил Торвальд.

«Я дважды ездил на север, — отвечал Торстейн. — В первый раз я доехал до Хольмгарда и Бьярмаланда[75], во второй — до самой Норвегии. Но я все время, снова и снова, возвращаюсь сюда и не знаю почему. Так язык по глупости своей тянется к щербатому зубу, хотя прекрасно знает, что его там ждет».

«Ты доехал до Норвегии, а почему же ты не продолжил путь до Исландии?» — спросил Торвальд.

«Мне там больше нечего делать. До меня дошли вести, что все, кого мы с тобой знали, уже умерли. Но тебя, может быть, обрадует, что сейчас все исландцы крещены, хотя это произошло не от хорошей жизни».

«Не говори так. — Торвальд выпрямился. — И расскажи, как все было».

Торстейн Жуть пересказал другу дошедшие до него новости о событиях, которые и по сей день не стерлись из памяти исландцев: язычники и христиане хотели биться друг с другом на тинге, но красноречивый Торгейр Годи[76] убедил всех исландцев принять новую веру. Торвальд слушал с напряженным вниманием, радость его была неподдельной и горячей.

«Исландцы, — сказал он, — стали христианами. Надо же!»

«Мне рассказывали, — продолжил Торстейн, — что наши земляки с севера Исландии не желали креститься, пока не доберутся до горячего озерца в долине Лёйгардаль. Им, видите ли, в холодную воду лезть не хотелось! Они небось ради веры и палец о палец не ударят».

Торвальд посмеялся этим словам друга.

«Будем надеяться, — сказал он, — что желание креститься только в горячей воде будет их самым большим грехом».

«К тому же они тайком почитают языческих богов, — продолжал Торстейн. — В общем, норовят все устроить так, как им удобнее».

Торвальду пришлось согласиться, что это не самое лучшее решение.

«Дай Бог, чтобы они покончили с язычеством», — сказал он.

Торстейн Жуть сомневался, что его земляки быстро исправятся, но решил больше не затрагивать эту тему. Ведь судьба свела их в Кенугарде после долгой разлуки вовсе не для того, чтобы они рассуждали о таких материях. Торстейн предложил Торвальду жить у него так долго, как только ему захочется.

Уходя с площади, они увидели черноволосого, длиннобородого человека, который стоял на большом камне и что-то сурово вещал толпе. Большинство слушало его со склоненными головами, многие с удивлением и страхом, у некоторых женщин лица выражали неподдельный ужас, но были среди слушателей и такие, кто пытался прекословить оратору. Любое возражение в свой адрес он встречал грозным сверканием глаз, и голос его становился все громче.

Он расписывал ничтожность людей, прозябающих в нечистоте и грехе, начиная с того, что они зачинаются в похоти и мерзком пороке, рождаются с воем и в крови, с младых ногтей научаются лгать и красть, в юности уже обучены вероломству, не ходят на богослужения, но предаются винопитию, разврату и богохульству. «Подобны будут свинье в помоях, — кричал он, — и псу, возвращающемуся к своей блевотине, дети человеческие, если они не признают свои преступления, которые сложно перечесть, и не вострепещут в истинном страхе Божием, и не раскаются со строгой епитимьей. Ведь не успеют они оглянуться, как придут черти и вонзят им в души острые клыки, и вытянут их души из-под ребер, и насадят на острия копий, и сбросят во тьму кромешную!»

И много еще подобных слов изливалось из его уст, и были они похожи на те, что Торвальд так часто слышал за время своего долгого пути. Этот человек был исполнен злой силы, он весь горел огнем гнева. «Помоги нам, — выкрикнул кто-то из толпы, — укажи нам путь, отче, молись за нас!» — и этот клич подхватили несколько десятков голосов.

«Кто этот человек?» — спросил Торвальд так громко, что некоторые заметили и с удивлением повернулись к нему: этот странник, видать, пришел издалека.

«Это отец Ферапонт, — ответил Торстейн и вполголоса добавил: — Он побывал на Афоне и считает, что все знает».

«Господь послал меня, — гремел Ферапонт, — вывести вас из смрада греха, чтобы вы потом не угодили в зловоние ада, увести вас прочь от страстей, грызущих вас так же, как потом будут радостно пожирать вас злые черви, вытащить вас из навозного рва, который есть предтеча рва огненного, горящего, но не дающего света, и никогда не потухающего».

Торвальд не для того проделал долгий путь до Киева, чтобы сразу пуститься в спор, но сдержать порыв не сумел.

«Не слушай его слов, Господи, — сказал он, словно обращаясь к соседу. — Прости ему, ибо он думает, что старается и помогает Тебе, но не слушай поношений и клеветы на детей Твоих!»

Торстейн Жуть с изумлением посмотрел на друга — как и все другие, кто слышал его.