Он целыми днями шагал через горы на север. На пути оказались селения, по которым прокатилась война. Дома были сожжены дотла, мельничные колеса разбиты, нивы выжжены, вороны выклевали глаза у полумертвых овец. У обочины лежал ребенок с разбитой головой, а во рту у него были черные мухи; чуть поодаль — его мать, раскинув ноги, и ее глаза в смертном ужасе глядели в ясное всевидящее небо.

Торвальд шел мимо, не отводя глаз, и его сердце переполнялось горькой тоской и гневом. Вскоре догнал группу людей и от них узнал, что здесь произошло.

В этих краях сходились владения греков, болгар и сербов. Слуги византийского императора выколотили из жителей все, что было можно, но за ними явились мытари болгарского царя, еще более настырные. Местные жители ничего дать им не могли, тем более что летом была большая засуха и урожай оказался скуден. Болгары сочли их нежелание платить налог мятежом и прошлись по селениям огнем и мечом. Такая расправа казалась им делом богоугодным, так как обитавшие здесь нечестивые еретики-богомилы, не признающие над собой ни Христа, ни царя, заслуживали только самого худшего.

«А сами вы богомилы?» — спросил Торвальд у своих собеседников. Они закивали головами.

Вместе они дошли до реки, несущей бурные воды меж крутых берегов. В одном месте река сужалась; здесь через нее были перекинуты толстые стволы, связанные веревками.

У моста стояла толпа, в основном женщины с детьми и старики. Все они были богомилами, бегущими в поисках лучшей доли на север. Но расположившиеся на мосту вооруженные люди их не пускали. Несчастным беженцам оставалось ждать голодной смерти или чуда.

Торвальд подошел к мосту и спросил, чей это отряд. Ему не смогли толком ответить: дорогу богомилам преграждали вовсе не солдаты, а православные крестьяне с рогатинами и серпами.

«Не хотим мы этих побродяг, которые сжирают все на своем пути, как саранча!» — говорили они.

«Эти люди безоружные и мирные», — отвечал Торвальд.

«Еретикам веры нет!».

«Их дети умирают с голоду», — сказал Торвальд.

«Своя рубашка ближе к телу. У нас тоже дети».

Торвальд обернулся к беженцам; он весь стал как натянутая струна. Он взял на руки ребенка, и тот без страха прильнул к его шее. Затем он поднял на ноги его мать и велел ей идти за собой — и она пошла, а за ней потянулись остальные. Торвальд с ребенком на руке подошел к мосту. Он чуял над собой несокрушимую силу, подобной той, что в древности заставила расступиться воды.

Крестьяне на мосту принялись кричать на него и потрясать своим оружием, но больше от растерянности, чем от жажды крови. Когда Торвальд приблизился к ним вплотную, они опустили свои серпы и рогатины. Ведь большинство людей устроено так, что не хотят никого убивать, если эту задачу нельзя переложить на других; крестьяне на мосту, даже полные ненависти, в сущности, были войском без головы. Они оказались бессильны перед решительностью Торвальда.

Еще мгновение — и они посторонились. Беженцы перешли мост вслед за своим неожиданным вождем. Ступив на тот берег, они, плача от радости, стали просить Торвальда не покидать их.

«Какое-то время мне с вами по пути», — сказал он.

Очевидно, богомилы решили, что сбылась их вера в то, что от всех зол и напастей можно спастись любовью; да возлюбим зло до тех пор, пока оно не станет добрым, — говорили их предводители. Богомилами были они — то есть людьми, милыми Богу, и каждый из них был чашей, светом наполненной, и чаша была для них знаком священным, заменяющим унизительное орудие казни — распятие, которому они никогда не станут поклоняться. Такие чаши и по сей день можно видеть на древних надгробиях в Боснии, если их, конечно, еще не взорвали те, кто по сей день воюет там за правую веру.

Так пели богомилы, уходе по дороге в лес, а крестьяне на мосту бросали друг на друга злые взгляды, словно хотели немедленно найти виновного: кто пропустил этот нечестивый сброд через мост? Не я и не ты... Или над нами сам черт шутит? Кто-то из них — дабы снова не спасовать перед чертом — поджег мост. Сухая древесина радостно занялась, и вскоре мост разошелся на отдельные стволы и рухнул в поток, который принял его, шипя как тысяча гадюк. Беженцы из голодающих селений, которые подошли к реке позже, так и остались на южном берегу. Торвальд о них не знал и не видел, как они погибли.