Торвальд не солгал. Он и впрямь мог молиться неустанно, и разум его шел прямой дорогой.

Иные по тысяче раз без передышки читают Иисусову молитву и молитву Богородице, при этом осеняя себя крестным знамением, падая на колени и простираясь ниц столько раз, сколько смогут, как Маркос, сосед Торвальда по пустынножитию. Но они не молятся молитвой сердца. А суть ее такова, что ты молишься так долго, что уже теряешь счет молитвам, и в сознании не остается места для чисел. Неизвестно, может быть, ты тысячу раз скажешь: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», может, четыре тысячи сорок восемь раз. Главное — постоянно повторять эту молитву в уме, горячо и искренне, отождествлять ее с собственным дыханием и биением сердца, пока она не очистит твой ум от всего, кроме Света мира.

Торвальд потратил многие часы, чтобы найти молитву в своем сердце. Он словно дышал этой молитвой и пытался сделать так, чтобы слова молитвы приходились на каждый удар сердца. При этом на него нисходили спокойствие и удивительная легкость, граничащая с весельем, и все вокруг становилось ясным и понятным. Так, вопреки проискам демонов Торвальд мало-помалу выбрался на верную дорогу. День ото дня у него все лучше получалось отдаваться молитве всем своим существом. Слова молитвы вызывали перед его взором образ Христа, который всем правит и сидит высоко под сводами соборов и все же находится столь близко к людям, что ничто не ускользает от Его взора. И сам он уносился мыслью к тому дню, когда стоял под куполом посреди Айя-Софии, только что прибыв в Константинополь с полным багажом надежд, пораженный чудесами и знамениями. Но на этом воспоминании он не задерживался, оно тотчас порождало другое — более сильное, более важное. Он видел, как он — ничтожнейший из всех — стоит перед иконой Божией Матери в церкви святого Иоанна Златоуста; он на удивление хорошо помнил, как близка Она была ему, с каким искренним участием смотрела на него и понимала его раньше, чем он успевал о чем-то сказать или подумать.

Все чаще и чаще он стал читать простую молитву Богородице: «Пресвятая Матерь Божия, помилуй мя». Она также хорошо совпадала с его дыханием и сердцебиением, как и Иисусова молитва, но действовала лучше. Бывали минуты, когда ему казалось, что зла в мире больше нет, и он преисполнялся доверия ко всему окружающему. Он научился без сожаления отпускать эти сладостные миги от себя, ведь никто из смертных, живущих земной жизнью, не может пребывать в раю непрестанно. Но едва великий свет угасал, он сразу начинал ждать его возвращения.

«Я могу молиться, и разум мой при этом не блуждает», — сказал Торвальд Маркосу, забыв про истину, которой прежде следовал: не похваляйся тем, что имеешь; может статься, оно лишь одолжено тебе на малое время. После этого он вдруг начал слышать голоса.

«Почему, — вопрошал первый голос, — ты хочешь молиться в одиночку? Отчего ты хочешь быть один в этой пустыне? Господь сотворил человека не для того, чтобы он думал лишь о себе, но дабы он радовался с радостными и грустил со скорбящими».

«Господь, — говорил второй голос, — не давал всем людям одинаковых даров. Каждый делает то, к чему лучше способен, по той милости, что дана ему».

«Не говори: «Что могу я, несчастный?», — твердил первый голос, — не унижай себя в глазах Бога».

«Святые, — говорил второй, — спаслись верой и благодатью».

«Христос, — опять вступал в разговор первый, — вернулся к людям и служил им, и вложил в уста апостолам слова, что вера без дел мертва».

«Никто не должен кичиться добрыми делами, — говорил другой. — Люди совершают добрые поступки, чтобы снискать похвалу у других, а тот, кто постоянно пребывает в молитве, не сделает ничего, что не было бы добрым. Если враг не может отвратить наш ум от молитвы ненужными и суетными мыслями, он подсовывает нам помыслы о благородном поступке, чтобы хоть каким-то образом отвлечь нас от молитвы — ведь ее он вовсе не может терпеть».

«Кто достиг спокойствия ума, — продолжал первый голос, — да отринет его и да пойдет трудным путем».

Эти голоса не оставляли его в покое ни днем, ни ночью — особенно ночью, хотя он не желал слышать их. Однажды он целый день молился, чтобы в следующую ночь они остались за порогом: «Царица Небесная, матерь милостивая, жизнь моя и радость, и надежда, скажи мне, откуда эти голоса, скажи мне, кого из них мне слушать, или заставь их умолкнуть ласковой силой Твоей».

Той ночью он спал крепко, а под утро открыл глаза и увидел, что у его лачужки нет крыши и с небес на него смотрит жена, облеченная солнцем, и под ногами ее луна, а на голове ее венец из двенадцати звезд. Она простирала к нему руки и звала его по имени — значит она знала, что он существует.

Весь следующий день Торвальд задумчиво просидел перед своей хижиной. Ближе к вечеру он отогнал козу к Маркосу и отнес Афанасию «Филокалию» — никто из них не спросил, куда и зачем он собрался. Затем он вернулся к себе, сунул в котомку каравай хлеба и головку козьего сыра, подпоясался веревкой, взял в руку посох и пошел вперед, не оборачиваясь.