Если человек отрясает прах с ног своих и отправляется в далекий путь; если у него больше нет надежного места, куда можно вновь вернуться, и он не знает, где преклонит голову под вечер; если он не знает, куда держит путь, и его разум мечется, то лучше всего будет, если он просто пойдет туда, куда смотрят его глаза.

В одно воскресное утро на рассвете Торвальд попросил рыбаков перевезти его с Большого острова на большую землю. Он обогнул великий город у Босфора и, одетый в серый балахон, подпоясанный веревкой, отправился вдаль по дороге; в его котомке лежали каравай хлеба, горсть оливок и две книги. Кто ничего не имеет — тот богаче всех. В одной книге у него был «Апракос» — чтения из евангелия на каждый день года, в другой — сделанные им выписки из трудов святых отцов, обыкновенно называемые в те времена «Филокалией» — «Добротолюбием». В первые же дни его странствия на него напали разбойники, отобрали книги и избили его за то, что ничего более ценного при нем не обнаружилось. На следующий день Торвальд вновь нашел свои книги. Те разбойники устроились на отдых и стали пить вино. А когда вино иссякло, они принялись спорить, кто в этом виноват, и в пылу драки о книгах Торвальда забыли, и они целехонькие остались лежать на поляне. Кроме того, здесь же он нашел годный к использованию топор и заткнул его за веревку, опоясывающую балахон. Возвращение книг Торвальд с радостью воспринял как знак, что Бог помнит о нем и что он на верном пути.

Надолго он остановился лишь в Македонии, вдали от городов и деревень, в месте, где леса и кустарники отчаиваются одевать собою горы. Он соорудил себе хижину из плоских камней, за которыми там не нужно было далеко ходить, обложил ее поверх стен жердями и укрыл дерном. Он наплел корзин из лозы, наделал циновок из высокой травы, срезанной на берегах ручья, и устлал ими ложе, которое сложил из камней, показавшихся ему самыми гладкими. А еще у него появилась кружка, полученная от старика-крестьянина, которому он нарубил дров.

Поначалу ему казалось, что в округе он один, но затем обнаружилось, что это не так. Мимо его жилища время от времени прогоняли стада местные пастухи. Впрочем, они не нарушали его уединения. Были в здешних местах и другие отшельники. Однажды к нему пришел старец по имени Маркос, тощий, сморщенный, хромой, беззубый и улыбчивый, и спросил:

«Издалека ли ты пришел, брат?»

«Я, — ответил Торвальд, — жил на острове далеко-далеко в океане, где горы изрыгают огонь, а в середине лета солнце не заходит».

Тогда Маркос спросил, зачем он пришел в эту пустыню.

«Молиться», — отвечал Торвальд.

«Блажен, кто так говорит, — сказал Маркос. — Это хорошо весьма». К этому он прибавил, что сам начинает день с сотни земных поклонов перед образом Спасителя, шестисот Иисусовых молитв и трехсот молитв Богоматери. Таким образом, вместе с Маркосом в гости к новоявленному брату пришел бес гордыни, который подбивает сообщать каждого обо всех своих достижениях, даже по части молитв и постов. Но Торвальд бесу этому не поддался, а вот со словами Маркоса о том, что Бог непостижим, искренне согласился. Более того, он больше не хотел пытаться объяснить, какова сущность Бога, он был убежден, что все слова бессильны описать Его — пребывающего во всем и надо всем. Убогие человеческие слова лишь тогда хоть на вершок приближаются к Богу, когда довольствуются перечислением того, чем Он не является: невидим, неслышим, не привязан ко времени и пространству, непостижим. Однако самое лучшее — оставить в стороне все, кроме молитв. Сейчас Торвальду хотелось лишь одного: следовать призыву из Послания апостола Павла — «Неустанно молитесь»[72].

Все отшельники в тех горах молились чрезвычайно истово. Но большинство из них считали, что одной молитвы недостаточно, на весах вечной справедливости она весит не так много, чтобы перевесить громадный груз грехов, который каждый из них знал за собой. Поэтому отшельники не могли успокоиться, если не изыскивали для себя достаточно сильных унижений и мучений.

Маркос считался первейшим по части смирения. «Когда я был молод, — рассказывал он, — и учился у старца Евагрия, однажды, когда мы с братьями собрались в нашем скиту, наставник решил испытать меня. Он увидел кабана, указал мне на него и спросил: «Видишь ли эту лань, сын мой?» — «Да, отец», — ответил я. «Разве рога ее не великолепны?» — «Да, отец», — отвечал я. И всем слушающим мой ответ пришелся по нраву, и они укрепились в намерении не любить собственную волю».

«Но видел-то ты все-таки кабана?» — спросил Торвальд.

Маркос взглянул на новичка с жалостью и сказал:

«Без смирения никто не достигнет благодати, подобно человеку, строящему корабль без гвоздей».

Большинство отшельников предпочитали отслеживать каждый соблазн до того, как он станет для них опасен, и искать побед над ним на стезе аскезы. В понимании большинства из них все, что приятно класть на язык, трогать руками, слушать или рассматривать, налагало на них цепи, приковывающие к миру. Эти оковы они стряхивали с себя смело и решительно. Брат Георгий посыпал свой хлеб пеплом, чтобы он не был для него вкусен. Никто никогда не видел, чтобы отец Сергий склонялся к цветку или брал в руки что-нибудь, что источает аромат. Брат Феофил залеплял уши воском, чтобы не слышать пения птиц по весне. Брат Афанасий никогда не произносил ни слова, так как был красноречив и обладал звучным приятным голосом. Отец Маркос завязывал глаза, выходя из своей хижины по осени: великолепие красок в скудной горной растительности так пленяло его, что отвлекало от Господа, который возносится так бесконечно высоко над Своим творением.

«Все хорошо, что Он создал, — говорил Торвальд. — Разве не сказано: «И за все благодарите»?»

Этого Маркос не отрицал, но важнее было другое.

«Христос терпел и нам велел», — отвечал он.

Сам он сокрушался, что Господь целый год не посылал ему никаких болезней, чтобы испытать его стойкость. «Может статься, — вопрошал он, — Он оставил меня?»

Отец Никифор, дольше всех проживший в этой пустыне, не ждал, пока Господь сразит его недугами. В летний зной он не снимал грубого самодельного одеяния и носил в нем бесчисленное множество вшей и блох, сосавших его кровь и не дававших ему спать. Он никогда не жаловался на этих паразитов, но отзывался о них с искренним дружелюбием. «Для меня большая честь, — говорил он, — что мою одежду украшают эти небесные жемчужины». Зимой он ходил босой и носил тонкие кожаные штаны, усаженные медными гвоздями, повернутыми внутрь и язвящими его плоть. В пост он изготовил себе крест, из которого торчали тридцать железных шипов. Этот крест он днем носил на голой спине, а ночью спал на нем таким суровым и искренним было его повторение мук Господних. «Лишь страдания, — говорил он, — делают жизнь достойной того, чтобы прожить ее».

Этого мастера страданий Торвальд как раз понимал лучше, чем тех, кто не хотел видеть, слышать или вкушать великолепие тварного мира. Ему самому порой казалось, что следует подвергнуть свое тело суровым мучениям и аскезе, если они способны отогнать мириады черных мыслей, которые вдруг набрасывались на него, помрачая рассудок и растаптывая сердце.

Его друг и сосед Маркос знал про всех бесов, при каждом удобном случае подстерегающих отшельников. Когда Торвальд сказал ему о своих сомнениях, он попросил поведать, в какой форме они ему являются.

«Мне снится, — сказал Торвальд, — что я встретил на пути голодного льва и спасаюсь от него. Я убегаю от лютого зверя к ущелью и собираюсь спуститься вниз по ветвям куста, растущего в трещине на отвесной скале, но тут вижу, что в ущелье лежит дракон и поджидает меня, разинув пасть. Я не могу ни лезть вверх, где ждет меня лев, вывалив язык, ни упасть вниз в пасть дракона. Я повис на кусте, мои руки устали, я вот-вот отпущу ветку, и тут я вижу: две мыши, одна черная, другая белая, подгрызают корни куста. Я знаю, что мне не спастись, но, вися на кусте, я вижу, что с его листьев стекает несколько капель меда, и я могу достать их языком, и я слизываю их, а когда просыпаюсь, то все еще ощущаю во рту их сладость. Страхи же остаются со мной, пока я бодрствую, и не исчезают».

Маркос долго гладил бороду, а потом принялся толковать сон.

«Лютый зверь, которого ты встретил на пути, — сказал он, — это смерть, подстерегающая нас в засаде в любой миг. Ветви, за который ты ухватился, — это древо жизни твоей, а две мыши, подгрызающие его корни, — день и ночь, а внизу поджидает дракон — сама преисподняя. А что означает мед, капающий с листьев куста, я не знаю. Возможно, эти капли меда — миги наслаждения, за которым человек, по недальновидности своей, гоняется, хотя знает, что внизу разевает злую пасть дракон. Но, любезный брат, сдается мне, что на тебе такое пророчество, к счастью, не сбудется. Также вероятно, что капли меда — роса Божией милости, которая рано или поздно даст тебе сил вскарабкаться вверх по ветвям кустарника и мужественно вступить в борьбу со смертью и победить».

Они просидели до самого вечера. Перед тем как попрощаться, Маркос произнес стих, которого Торвальд прежде не слышал: