Что может быть лучше монастырского житья во времена тревог и произвола, измен и сговоров, обманов и вражды?

Монастырь на Большом острове, может, и не был тем цветущим полем в Божием вертограде, как в хорошие минуты представлялось старцу Симону, но назвать его огородом было можно даже в двух смыслах: огороженное место, в котором можно найти прибежище, и огород, в котором недоверие к Божиему миру выпалывается, а взамен него сеется вера. Монастырь был надежей и опорой среди хаоса и несчастий. Человек, тростник, ветром колеблемый, находил в монастыре под простертой рукой Господа спасение. На земле человеку было отказано в прибежище, в монастыре, чьи врата Господь замкнул крепкими запорами, он обретал его. И никто не тревожил его, пока он жил здесь в единении с братьями, подобно тому, как волосы сходятся в бороде Аароновой. Монастырь — это самый прочный дом, который можно себе выбрать; он зиждется на фундаменте убежденности в том, что здесь ничего не меняется, хоть бы весь мир свихнулся. Молитва при вечерне, колокола, звонящие к заутрени, каша в деревянной миске, чтения часослова — все это было и вчера, и сотню лет назад, и будет и в грядущем году, и в грядущем веке, в это можно верить, как в красоту даров Божиих и в Его внушающую трепет непостижимость.

Но не всем дано обрести в монастыре настоящее умиротворение. Даже сюда, за стены, проникает беспокойство светской жизни, и его дыхание хорошо слышно, когда братья находятся в великом молчании. Оно говорит на многих языках и заставляет задаваться вопросом: «Как там этот мир без меня, не рухнет?» Может быть, его голос пытается приукрасить ту жизнь, которую монах отринул. И наверняка он сеет в сердце опасения за тех, кто пребывает в миру и вряд ли может надеяться на лучшее. Брат-монах просыпается среди ночи и в долгие часы без сна стыдится своей безопасности в этом зеленом оазисе среди суровой пустыни.

Но тревога приходит и уходит. Она отступает перед искренней молитвой, произнесенной со смирением: «Плохо служил я Тебе, сорнякам позволил я произрасти среди колосьев на поле моем, сжалься надо мною, слабовольным, Ты, что пребываешь неизменным, останови колесо, крутящееся в уме моем, сделай сосуд мой вновь целым».

Жаль только, человек не всегда знает, о чем надо молиться. Торвальд просил даровать ему ум и понимание, а кто так делает, оказывается в двусмысленном положении. Людская премудрость зажигает на его лице радость, дает порой силу ббльшую, чем та, которой обладают десятеро властителей, но «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»[68].

Наступило неизбежное: ученик Торвальд понял, что его наставник знает не все ответы, а порой знает лишь неправильные. Никто не есть скала неколебимая в бушующем потоке, и даже старец Симон — добрый и кроткий соратник Божий, поливавший папских легатов руганью и ни на миг не усомнившийся в том, что сам он гораздо более сведущ в святых премудростях, чем они. Но позвольте спросить: надо ли было ждать другого? Царь Давид славит Господа и взывает к Его милосердию — а потом просит Его схватить вражеских младенцев и разбить их о камень[69]. Каждый человек — это еще и кто-то другой, кто в самый неожиданный миг говорит слово и предпринимает действие. Каждый, кто жил, знает это — только не хочет знать, ибо он не отпускает надежду, что все-таки сможет когда-нибудь обрести благодать.

Однажды вечером Торвальд и Симон сидели и беседовали. Торвальд спросил о прении Авраама с Господом, который хотел уничтожить нечестивый город Содом. Он не мог понять, откуда Авраам набрался мужества спорить с Богом и уговорить Его пощадить город, если в нем найдется хотя бы десяток праведников.

«Если Господь отвечает: «Не истреблю ради десяти»[70], — значит, это следует понимать так, что праведники, даже если их не больше, чем можно перечесть по пальцам обеих рук, спасли бы всех остальных?» — спросил Торвальд.

«Никто не избавит людей от греха, кроме одного лишь Христа, — ответил Симон. — Но что верно, то верно: без праведников вся земля обречена огню. Когда мы почитаем святых и просим их наставить нас на путь истинный, мы идем по стопам Авраама, хотя мы стоим в новом свете, которого не знал он».

«Но ведь Содом не пощадили», — сказал Торвальд.

«Бог не позволит смеяться над Собой», — ответил Симон.

«Христос гневался на города, не желавшие принимать Его, — сказал Торвальд. — «И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься...»[71]. Отчего он осуждает весь город целиком? Отчего он не спрашивает, не отыщется ли там пятидесяти или десяти праведников, как патриарх Авраам?»

«Не забывай, друг мой Феодосий, что хотя Христос — истинный человек, как и Авраам, он в то же время истинный Бог. Ему не нужно спрашивать ни о десяти праведниках, ни о чем-либо другом. Он знает».

«И все же мне непонятно, — сказал Торвальд, — почему Христос желает, чтобы целый город провалился в ад ради отмщения».

«Осторожнее, брат. Господь не мстителен, Он справедлив».

«Разве справедливость не живет там же, где и милосердие? Христос велел прощать обиды не семь раз, а семьюдесятью семь. Отчего бы тогда не простить и жителей Капернаума?»

«Прощать ближнему своему каждый проступок — правильно и хорошо, но тому, кто грешит против Духа Святого, нет прощения».

«Правильно ли, — спросил Торвальд, — предполагать, что Дух Святой знаком всякому? Апостолы видели и слышали Христа и все же сомневались в том, кто Он. Петр отрекся от Него, а Фома не поверил, что Он воскрес».

«И все же они, — сказал Симон, — это не засохшее древо Израиль, не могшее более дать плод из-за того, что евреи отринули Господа. Они — ветви его благословенной лозы. Но Господь сказал, что тот, кто не признает Отца, Сына и Святого Духа, будет низринут в геенну огненную, где будет плач и скрежет зубовный, а праведники воссияют как солнце в царствии Отца их».

Чем дальше они сидели за беседой, тем больше иссякали кротость и терпеливость Симона, это было видно по его глазам, это слышалось в его голосе, и его пальцы уже не поглаживали медленно то одну, то другую руку, — теперь он сжимал кулаки так сильно, что ногти впились ему в ладони.

«Незадолго до того, как впервые услышал твою проповедь, я слышал, — сказал Торвальд, — как нищенка на паперти в Константинополе рассказывала историю, как Богородица низошла в ад и увидела муки осужденных в вечном пламени и льду. Она вняла их стонам и сжалилась над ними. И Она пришла к Богу Отцу и попросила милости для грешников. Он ответил, что не может внять Ее мольбе. Тогда Богородица заручилась поддержкой святых, великомучеников и апостолов, они вновь попросили о милости, и в этот раз Отец направил их к Сыну. Христос низошел со Своего престола. И благодаря милости Бога и мольбе Матери Своей дал грешникам в аду передышку от всех мук каждый год от дня мученичества Своего до Троицына дня».

«Эта история — еретическая, друг мой Феодосий, — сказал старец. — Такие истории опасны, так как вводят невинных во искушение думать, что они могут уберечься от справедливости Бога всеведущего, уберечься от гнева Его, ждущего тех, кто не ведает истинного покаяния».

«Бог есть любовь, а любовь терпелива, — сказал Торвальд. — Она не гневается».

«Бывает смертный грех, — сказал Симон. — За таких грешников нельзя молиться».

«А когда праведники видят мучения грешников, — спросил Торвальд, — разве они не сокрушаются, что их постигла такая участь?»

«Праведник радуется, что грех настигло возмездие».

«Любовь, — сказал Торвальд, — милосердна. Разве праведники не молятся за тех, кто претерпевает муки?»

«Если бы они молились за осужденных, они пошли бы против Бога и Его справедливости, — сказал Симон. — Если б никто не был осуждаем за упрямство и преступления против Духа Святого, то никто не стал бы вкушать блаженство по справедливости».

«Любовь, — сказал Торвальд, — все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит».

Три ночи спустя Торвальд исчез из монастыря, и никто из монахов больше никогда не слышал о нем и не знал, что с ним стало.