Старец Симон принял Торвальда любезно и выслушал его исповедь. Он пристально смотрел ему в глаза, поглаживая бороду, сначала молчал, потом стал спрашивать. Торвальд поведал обо всем, что с ним произошло, и лишь в одном не смог сознаться — разве что намеком: как он осмеивал Слово Божие, будучи в объятиях блудницы.

«Ты, Торвальд, потерпел кораблекрушение, спеши же ухватиться за плот раскаяния, чтобы он принес тебя в гавань Бога всемилостивого, — сказал на это Симон. — Нет человека без греха». Он обрадовался тому, что Торвальд прослезился, ибо слезы раскаяния и милости есть вода Небесная, лишь она способна превратить сухую муку в тесто, из которого можно выпечь хлеб жизни. Он сказал Торвальду, что если сейчас он раскаивается в своем блуде больше, чем в убийствах, совершенных в Исландии, значит, сейчас он ближе к Богу, чем тогда.

«Душа, — сказал он, — сначала как ребенок, но потом она взрослеет. — И добавил: — Господь поддерживает всех падающих и поднимает всех согбенных». Он положил епитрахиль на голову Торвальду, положил сверху руку и произнес слова отпущения грехов: «Все, что ты сейчас сказал мне, смиренному слуге Господню, о твоих прегрешениях, и все, о чем ты не сказал по неведению или по забывчивости, — да простит тебе Господь в этом мире и грядущем! Ступай с миром и ни о чем не беспокойся».

Но Торвальд не хотел уходить. Ему негде было преклонить голову. Он стал просить старца не прогонять его от себя.

«Хорошо, сын мой, — сказал Симон, — пойдем со мной».

Они вышли из церкви и пошли вниз по улице, ведущей к Железным вратам. Там Симона поджидала лодка с четырьмя гребцами. Они ударили веслами по морской воде и направились к Большому острову. Торвальд ни о чем не спрашивал, Симон молчал. Лодка резво летела вперед, неся Торвальда в монастырь. Ему не хотелось думать, что будет дальше, хотя его жизнь была на пороге великих перемен. Но он был преисполнен доверия к Симону, к этой лодке, увозящей его в новый мир, ко всему этому новому миру, что готов был открыться ему, и поэтому над ним не были властны никакие сомнения или страхи. Он отринул все колебания и сидел теперь окруженный благодатью, как будто новообращенный, перед которым впервые рассеялась тьма.

Симон назывался старцем, но не в том смысле, что он был согбен под тяжестью лет; старец — это тот, кто стар и опытен, у кого все ищут поддержки и душеспасения. Старцем нельзя стать по назначению. Все, чем обладает старец, — это дар понимать Божию волю и толковать ее другим. Потому и велел Симон Торвальду следовать за ним в монастырь Божией Матери, ибо провидел, что лучшего для себя Торвальд не мог и желать.

Симон был отличным утешителем, он мог говорить с каждым, терпящим нужду, и он был рад приобрести ревностного ученика. Торвальду многое предстояло узнать, и он жадно впитывал в себя каждое слово учителя. Особенно хотелось Симону поведать Торвальду тайны синергии — взаимодействия Бога и человека, наиболее совершенно проявившейся в Богоматери; об этом, собственно, была проповедь, положившая начало их доверительным отношениям.

«Мы — Божии соратники, — часто говорил Симон. — Мы не можем собственными усилиями достичь союза с Богом, если на то не будет Его милости. Бог стучится в двери, но не вламывается в них, Он ждет, пока человек сам отворит свои врата для благодати. Союз же с Богом возможен потому, что мы сотворены по образу Его. Мы узнаем Бога и приближаемся к нему шаг за шагом не в последнюю очередь потому, что мы видим Его в братьях наших и сестрах. Лучшая икона Господа — сам человек. Господь говорит в псалме: «Вы — боги и сыны Всевышнего — все вы»[58]. Но не следует бравировать этим, в людях и так слишком много высокомерия, даже если они не вспоминают постоянно о том, что их назвали богами. А нужен ли богам Бог? Человек глуп и забывает быть благодарным за то, что он — подобие Божие и только поэтому бесконечно ценен, каким бы грешным он ни был».

Говоря это, Симон медленно и ритмично поводил указательным пальцем левой руки по ладони правой, словно в его ладони покоилась душа Торвальда, и он хотел ее приласкать. От речей Симона на душе у Торвальда становилось легко и светло, и все его сомнения сами бежали прочь.

Наконец наступил день, когда он стал послушником, приняв имя Феодосий. Он почти не задавал старцу сложных вопросов. Он не спрашивал, почему людям прощается столь многое? И подобен ли иконе Господней тот, кто разбивает головы младенцев о камень? Но он подробно расспрашивал его об иконах, о святых образах, поскольку не забыл опасений своего друга Фридрика, что в прекрасных образах люди чтят мертвую материю и превращают их в кумиров.

«Мы не поклоняемся иконам, — говорил Симон, — но оказываем им должное почтение. Они не идолы, но они указывают нам путь к истинным таинствам, ибо Бог стал человеком и пребывает человеком во всех нас. Сделать изображение Бога Отца невозможно, ведь никто из людей его не видел. Но после того, как Бог стал плотью и жил среди людей, то не только правильно, но и обязательно сделать изображение Сына, который есть явленный Отец. Я не поклоняюсь материи, но служу Творцу, который ради меня не посчитал за труд воплотиться в материи и освятить ее».

Что бы ни попалось им под руку, о чем бы не заходил разговор, разум старца Симона везде находил сотрудничество людей и Бога, освящающее бытие всех и каждого. Торвальд рассказал ему о загадке нищего: потому, дескать, создал Бог человека последним, чтобы он знал свое место и не похвалялся своим первенством даже перед навозной мухой. Тут Симон предупреждающе поднял палец:

«Нет, сын мой, это неверно. Для того Адам был создан последним, чтобы он мог прийти к пиршественному столу как долгожданный гость, когда уже готово все, что Отец только пожелает дать Своему сыну».

Также Симон не уставал напоминать, что монастырская жизнь — это прекрасная и мощная часть синергии, великого взаимодействия Бога и людей. Ведь в монастырях собрались те, которые двигаются впереди остального рода человеческого навстречу Царствию Божию. Монахи стоят в первых рядах в битве против всего того, что мешает исполнению Божественных планов. Братья взяли на себя исправление грехов обычных людей, они несут бремя, тяжести которого обычным людям выдержать не дано. Братья для того и существуют, чтобы напоминать христианам о том, что их царство не есть Царствие Божие, но хотя Царствие Божие не от мира сего, прикоснуться к нему все-таки можно и в нашем мире.

«Друг мой Феодосий, — сказал он Торвальду, когда они прогуливались вместе в монастырском саду теплым весенним вечером. — Я вижу здесь перед собою рай, политый четырьмя ручьями Евангелий, сад, дающий яркие розы и лилии духовных добродетелей, море благоухания, о котором Господь сказал бы: смотрите: благоухание Сына Моего подобно благоуханию поля, благословенного Господом. Да и как я могу не назвать полем Господним монастырь, где монахи тянутся к добродетели, словно спелые колосья? Поле вспахивается святой мудростью, засевается семенем небесного речения, и зерно духа сбирается с него в небесные житницы».

В таких разговорах проходили часы, и эти часы насыщали Торвальда мудростью. А кроме того, он много читал: в монастыре Пресвятой Богородицы на Большом острове было книг больше, чем исландец думал, что вообще существует в мире. Симон порой насмешливо предостерегал его от слишком обильного чтения: «Книги способны вложить глупцу в уста больше вопросов, чем сотня мудрецов способна разрешить. Тот, кто поглощает знания большой ложкой, должен помнить, что порой их очень трудно задержать в себе». Также он говорил: «Кто беспрестанно молится, тот знает больше любого богослова, пусть он даже не умеет ни читать, ни писать».

Симон знал, что говорит. Книги таили в себе многие вопросы, разжигали в нем любопытство и наполняли его беспокойством. Снова и снова думал он о добре и зле, об их сосуществовании, и размышления эти подтачивали доверие к окружающему миру, которое понемногу возникло у него за время пребывания в монастыре. За монастырскими стенами, говорили книги, все мало похоже на прогулку в монастырском саду под мягкий шепот листвы, там продолжается жизнь, которую Торвальд оставил, — жизнь, полная страха, опасностей, измен, горя, клеветы и ненависти, лести, зависти и гордыни, бессмысленной жестокости, грубости и злобы. Там правят грабеж и воровство, блуд и кровосмешение, богатство и бесстыдство немногих и нищета многих, угнетение невиновных и возвышение злодеев. Там царствует несчастье.

Откуда взялось зло в добром Божием мире?

Книги давали ответ на этот вопрос: сначала человек был блаженным и невинным, но ему этого было недостаточно, он хотел слушаться одной лишь своей воли. Бог разгневался на него за это, но затем все-таки сжалился над ним и послал Сына Своего единородного, дабы Он исправил жизнь человеческую, но при условии, что человек сам будет стремиться избавиться от греха.

«Хочет ли Бог, — спросил Торвальд прямо Симона, — чтобы зло существовало?»

«Ничто не бывает против Его воли, — отвечал Симон. — Но Он не желает ничего злого, хотя и позволяет злу проникать в мир».

«А почему?» — спросил Торвальд.

«День становится еще прекраснее от того, что нам ведом страх тьмы. Бог хочет одного лишь хорошего, — сказал Симон, — но в мудрости Своей Он счел, что было бы лучше, чтобы добро происходило как от добра, так и от зла, а не только от одного лишь добра. Грех Адама был ужасен, но необходим для того, чтобы в мир пришел Христос. И поэтому мы, сокрушаясь о грехопадении, одновременно и прославляем его: О felix culpa, quae talem ас tantum meruit habere redemptorem. О счастливая вина, заслужившая столь славного Искупителя!»

Но Торвальда такие ответы не удовлетворяли, они только вызывали у него новые вопросы. Симон отлично знал, что упорство — начало многих заблуждений. Ведь каждый человек на своем пути рано или поздно наталкивается на стену, через которую ему не перелезть. И вот однажды, когда они гуляли мягким осенним вечером, он говорил долго, словно хотел раз и навсегда пояснить Торвальду Божественный замысел:

«Ты спрашиваешь, отчего у одних есть и богатство, и власть, в то время как другие живут в лютой бедности и нужде. Злые люди бывают богатыми для того, чтобы хорошие люди презирали богатство и сознавали, что оно немногого стоит, если его много у худших людей. Власть дается плохим людям для того, чтобы они могли показать свою злость и таким образом испытать добродетельность и терпение хороших людей, чтобы их заслуги выявились лучше. Но некоторые плохие люди живут на земле в нищете и горе, чтобы всем сразу стало видно, что им суждено в мире ином. Еще ты спрашиваешь, отчего хорошие люди живут в нищете и хворях и терпят насилие от плохих людей, но в то же время некоторые из них все-таки и богаты, и влиятельны. Хорошие люди живут плохо, чтобы укреплять свое терпение и силу духа, подобно тому, как разумный отец дает своему сыну трудную работу, чтобы тот не изнежился. Но у некоторых хороших людей есть богатство, чтобы творить добро и напоминать о том, насколько делать это приятнее, чем обладать всеми богатствами этого мира. А властью они обладают для того, чтобы побуждать других на добрые дела или останавливать плохих людей в их намерениях».

Симон взглянул на Торвальда, желая по выражению его лица понять, не хватит ли с него разговоров о справедливом устройстве мира. Торвальд молчал. В голову ему пришло, что аргументы старца сцеплены друг с другом, словно шестерни разного размера, которые вращают, чтобы поднять большую тяжесть, но вот в чем он сомневался (о чем сам очень сильно жалел) — что Симон говорит искренне.

Симону не хотелось, чтобы этот день закончился пролегшим между ними молчанием. Он бросил взгляд за монастырскую стену, на закат и сказал тихо, но твердо, будто ни одно слово не должно было пропасть даром:

«Нечестивому не уготован мир. И тут не важно, плохо или хорошо думают о нем другие, — страх все равно поджидает его на каждом шагу. Нечестивые бегут, хотя никто за ними не гонится, их мечи вонзаются в их собственные сердца. Праведные же пребывают в спокойствии, словно молодые львы. Не забывай, друг мой Феодосий: хорошие люди бесстрашны. Совершенная любовь изгоняет страх...»

«Кто может быть в этом уверен?» — подумал Торвальд, но ничего не сказал.