Как часто бывало и прежде, в Миклагарде сидели два императора, но считались только с одним из них. Константин, брат и порфировенчанный сосед Василия по трону, был обжора и пьяница, на государство и военные походы он плевать хотел с высокой колокольни. Василий же, напротив, только о том и думал, как исправить законы и завоевать земли. Он не давал войскам сидеть без дела. Так что воины, с которыми Иоанн Халдейский ходил на Армению, отдыхали в Константинополе недолго. Вскоре их послали на подмогу основным силам греков, теснившим болгар в Фессалии.

Василий имел зуб на болгар. Как только он достиг совершеннолетия и сверг с трона своего дядю-скопца, он двинул большое войско на царя болгар Самуила, захватившего множество греческих городов в Фессалии. Войско шло прямо на болгарскую столицу. Василий в ту пору был не слишком опытным полководцем и больше полагался на доблесть, чем на осторожность. Когда его войско шло через Траянское ущелье, болгары засели в окрестных горах, и в самый неожиданный момент их конница налетела на греков. Большинство греков бесславно погибли. Болгары захватили богатую добычу, а сам Василий спас свою жизнь только благодаря резвому коню. По возвращении в Константинополь он поклялся отомстить болгарам так жестоко, чтобы они вечно раскаивались в том, что посмели поднять на него руку.

В затеянном сейчас походе Василий показал, что за короткий срок выучился по части стратегии многому. Стоило разведчикам заметить неприятеля, как полки Василия становились в плотный строй. В бою воинам было строжайше запрещено выходить за стену щитов, чтобы показать свою удаль: каждый должен был, под угрозой наказания, биться там, куда его поставили. Так войско продвигалось на запад, подобно медленно текущей лаве, и сражалось только тогда, когда было уверено в победе. Болгары сдерживали наступление греков, как только могли, но не ставили все на карту в едином решающем бою.

На Константина Патсикоса такой метод наступления нагонял скуку. «Ни то, ни се, черт знает что! — сказал он как-то. — Никогда о походах Василия не расскажут ничего такого, что было бы хоть кому-то интересно!»

«Значит, на войну ходят ради увлекательных историй? — рассмеялся Торвальд. Ему казалось хорошим знаком, что Василий старается как можно лучше беречь жизнь и здоровье своих людей. — Коль скоро война — это неизбежное зло, то, наверное, хорошо, что император старается уменьшить приносимые ею несчастья».

«Может быть, это так, а может быть, и нет, — сказал Константин; сейчас подошел его черед сомневаться в благости властей — хотя и в меру. Когда однокашники много беседуют друг с другом, они часто, сами того не замечая, меняются ролями. Константин знал без счету историй о константинопольских порфироносцах и мог с их помощью доказать что угодно, ибо его убеждения не отличались твердостью. — Только вот я часто удивляюсь, — добавил он, — сколь малые умы порой правят миром. Когда умер Лев Мудрый, государство перешло к его брату Александру. А тот уже до такой степени пропил свой рассудок, что ему чудилось, будто бронзовый медведь на ипподроме — это он сам в другом обличье. И он велел вставить этому медведю новые зубы и прикрепить ему новый уд — потому что эти части своего собственного тела он уже совсем испортил».

«Как же, — спросил Торвальд, — такой человек пробрался на престол?»

«К счастью, он продержался там всего год, — сказал Константин, который уже готов был вернуться к своей обычной роли и начать подыскивать аргументы в пользу того, что все могло пойти гораздо хуже, чем пошло. — Вот что удивительно, после коронации люди странным образом становятся лучше, чем можно было бы ожидать».

«Что ты хочешь этим сказать?» — спросил Торвальд.

«Прапрадед императора, Василий Македонянин, был всего лишь армянский невежа и тугодум, который умел обращаться разве что с лошадьми. Но он был близким другом и собутыльником Михаила Третьего и оказал ему ту услугу, что развелся с женой и женился на императорской наложнице Евдокии. Михаил наградил его за это, короновав в качестве своего соправителя. Потом Василий отблагодарил его за это, задушив пьяным во сне. Но вот в чем дело: этот Василий потом стал самым великим нашим императором со времен самого Юстиниана. Или вот Иоанн Цимисхий. Он стал любовником жены своего друга и брата по оружию Никифора Фоки. Царица впустила его и других изменников ночью к своему мужу-императору, и они забили его насмерть, вырвав при этом ему волосы и бороду. Впоследствии этот Иоанн стал самым любимым в народе императором: справедливым, храбрым, просвещенным и таким смиренным, что обмывал ноги прокаженных и был щедрее всех с бедняками. Он впервые за много веков отвоевал Сирию и почти всю Святую землю. Из того похода в Иерусалим он привез сандалию Христа и волос Иоанна Крестителя и умер святым со словами покаяния на устах».

«Ты считаешь, — спросил Торвальд, — что император должен непременно стремиться к тому, чтобы доказать, что занял трон по праву?»

«А почему нет? Много есть примеров тому, как из ростка, укоренившегося в кровавой почве, возросло большое прекрасное дерево. Царица Ирина стала править государством после мужа, и подавила иконоборцев, и вновь украсила церкви, прежде лишенные святых образов. Но прежде она повелела ослепить наследника, и ему пришлось так скверно, что он скончался от ран».

«Ты говоришь, — переспросил Торвальд, — что для того, чтобы спасти святые иконы, царице Ирине пришлось захватить власть, а для того, чтобы не потерять ее, убить собственного сына?»

«Я этого не говорил, — смутился Константин. Он не ожидал, что ему так быстро напомнят о тупике, в который попадает каждый, кто считает, будто все, что ни делается, к лучшему. — Такого я не говорил. Но во всем плохом есть свидетельство высшей милости, хотя порой оно проявляется значительно позже. А также надо учесть, что не всегда можно понять, что было на самом деле, а чего не было. Прокопий написал историю своего времени, в которой превозносил Юстиниана Великого и жену его Феодору, их мудрое правление, доброту и щедрость. Но тот же Прокопий тайком написал другую историю, и там он называет их кровожадными бесами, Юстиниана — глупцом и безжалостным расточителем и игрушкой в руках царицы, а Феодору — грубой потаскухой, которая начала свою карьеру тем, что в цирке давала гусям выклевывать ячмень у себя из промежности, и которая жаловалась, что природа не дала ей больше трех отверстий, куда можно впускать мужчин... Так где же этот человек говорил правду?»

Торвальд покачал головой: он на собственной шкуре испытал, какую напраслину способны они возвести на человека — даже если для того, чтобы выяснить правду, достаточно просто заглянуть на соседний хутор.

«Мы знаем, — сказал он, — то, что видим сами».

На этом разговор закончился.

Несколько недель спустя войско подошло к воротам Лариссы — одного из крупнейших греческих городов, захваченных Самуилом. Греки сдались болгарскому царю лишь тогда, когда в городе дошло до людоедства. Всех жителей Лариссы продали в рабство, кроме рода Георгия Никулицеса, который был связан с болгарским царем и содействовал его победе. После этого городская святыня, тело святого епископа Ахиллеса, было увезено дня умножения славы собора в Пресне, новой столице Самуила. Реликвии считались более ценной добычей, чем золото и серебро; смертные могли видеть их — и все же они принадлежали вечности.

Теперь грекам предстояло отомстить болгарам за пережитое бесчестье. Осада была недолгой. Василий не желал ждать, пока горожане оголодают настолько, что начнут есть кожаные пояса и башмаки. Не обратился он и к другим военным хитростям, применяющимся при осаде городов. Он не стал отправлять в город птиц с привязанной к их ногам горящей паклей; и не стал запруживать текущую в город реку, чтобы его войска могли пройти по сухому руслу под стены. Он собрал вместе все катапульты и тараны и обрушил на городскую стену град камней и тяжкие удары. Когда была пробита брешь, он послал туда — прорубать основным силам дорогу — отряд, меньше всех ценивший собственную жизнь и больше всех любивший битвы. Среди таких любителей кровавой потехи первыми считались варяги, и они ринулись вперед с жуткими воплями. Болгары мужественно встретили их, они пускали стрелы и рубились с яростью людей, которым больше нечего терять. Но византийцы заполонили город, мужчин, не успевших бросить оружие, зарубили на месте, женщин насиловали везде, где только настигали, богачей хватали и пытали, чтобы они признались, где спрятали сокровища, а запершихся в домах выкуривали огнем.

Семья Георгия Никулицеса, которую Василий обвинил в измене, укрылась в церкви Божией Матери Всех Скорбящих Радости. Женщины забились в углы, дети устали плакать от ужаса. Сам Георгий, его двое сыновей и братья зашли в святая святых и держались за алтарь. Воины Василия никому не дали пощады, они схватили мужчин у алтаря, пинками и ударами выгнали их, а после и всех остальных, на площадь. Та, что хочет помочь всем в их невзгодах, взирала на этот ужас с середины иконостаса.

Василий не стал тратить лишних слов на этот иудин род. Сыновей и братьев Георгия оскопили, самому ему выкололи глаза, потом отрубили руки, а напоследок обезглавили, женщин насиловали до тех пор, пока они не перестали подавать признаки жизни, а детям просто размозжили головы о камни.

Защитников города, остававшихся в живых, привели к императору Василию. Этих крепких людей, целых четыре сотни, можно было продать в рабство. Но сейчас императору было важно другое — заставить болгар дрожать от страха при одном упоминании своего имени. Он велел связанных воинов одного за другим положить на площади и выколоть им глаза, оставив один глаз каждому двадцатому.

«Свяжите по двадцать слепцов вместе, — приказал Василий, — и пусть каждую связку выводит из города одноглазый. Пусть идут к Самуилу, называющему себя царем болгар, и покажутся ему».

Тысячи книг полны подобного рода описаний: пытки, изнасилования, оскопления, обгорелая плоть, выколотые глаза, вырезанные языки. Авторы, похоже, сами трепещут от пронзительных воплей, от отвратительных увечий, от мучений, которые для истории уже давно стали будничными. И все же некоторые пробуют входить в мельчайшие подробности мучений, словно сами испытали их. Но вот заглянуть в сознание тех, кто отдает приказы о пытках или учиняет расправу над беззащитными пленниками, тех, кто точит ножи и секиры и заглядывает в глаза, прежде чем их выдавить, решаются немногие. Как будто подразумевается, что все они настолько привыкли к своим дьявольским деяниям, что в них ничто не содрогается от сострадания, которое вообще-то считается свойственным человеку. Также подразумевается, что сострадания нет и у тех, кто смотрит на все это. Как будто они должны радоваться каждому вырываемому глазу, каждому отрезанному яичку, каждой скатывающейся с плахи голове — потому что сегодня им все дозволено, потому что сегодня они опьянены кровавыми испарениями и страдальческими стонами целого города.

И хотя все это верно — или почти верно — в отношении войска императора Василия, каким оно было в Лариссе в тот день, особенного ликования среди византийцев не ощущалось. Разумеется, никто не сомневался, что Георгий Никулицес и его семья понесут самое суровое наказание. Но в чем провинились их малолетние дети? И столь ли уже велика была вина пленных болгар, обращение с которыми было более жестоким, чем кто-нибудь видел или слышал прежде?..

Торвальд ходил между людьми и видел все ужасы этого дня словно во сне. Нигде он не пытался прийти на помощь; он не оттаскивал солдат от женщин, как давным-давно в Эйкарбриггье, не пытался избавить кого бы то ни было от мучений, как случалось раньше. Крики несчастных вытрясли из него всю волю, ужас лег на его плечи таким тяжким грузом, что казалось, у него вот-вот подкосятся ноги. Он был изранен всеми ранами — и их было так много и они были такие большие, что через них из его тела как будто излилась вся кровь.

Он не отрываясь смотрел на императора Василия, когда выкалывали глаза несчастным, и видел на его суровом лице только радость. Он сказал Константину, стоявшему рядом:

«Для такого низкого поступка потребуется большое покаяние и искупление».

Константин осмотрелся, опасаясь, что кто-нибудь их услышит, и промолчал в ответ. А когда болгар увели прочь, он взял Торвальда под руку, отвел в сторону и стал говорить о злых вещах, гораздо худших, которые происходили раньше. Он говорил, что Василий молод и вспыльчив, к тому же его сильно рассердили; скорее всего с годами он исправится, станет более зрелым и совершит многие благие дела.

«Нет, — сказал Торвальд. — Этот не исправится. Потом будет еще хуже».

Торвальд оказался прав. Через много лет война с болгарами завершилась тем, что Василий, в большем масштабе, повторил то, что впервые опробовал в Лариссе. Одержав победу над болгарским войском при Клидионе, он повелел ослепить пятнадцать тысяч пленных, но одному из каждой сотни выколоть только один глаз, чтобы тот смог привести свой горемычный отряд к царю. Говорят, сердце Самуила разорвалось от горя, когда он увидел, как жестоко обошлись с его людьми. Впрочем, победа это была знаменитая: тогда под власть Византии отошел весь Балканский полуостров. За это деяние Василия называют Болгаробойцей — Болгароктонусом, и в истории он более известен, чем какой-либо другой император с берегов Босфора, за исключением лишь Константина и Юстиниана.