Войско Иоанна Халдейского, все три турмы, медленно продвигалось на запад. Люди были радостны: они не помнили, чтобы греческой армии прежде выпадала на долю война, несущая так мало трудностей и потерь; их не волновало то, что Христофору Склерусу не удалось выбить из паликанских старейшин никакого выкупа — все равно он спрятал бы эти деньги в свой карман. Солдаты не надеялись на почести в Константинополе, но там их ждало хорошее жалованье, выпивка, публичные дома и другие радости.

Никому не врезался в память день, когда большую часть паликан изрубили, а оставшихся побили камнями как собак, — только Торвальду. Но самым худшим ему казался вовсе не способ убийства. Он не был таким уж рыцарем без страха и упрека, чтобы считать недопустимым захватывать врагов врасплох, пока они спят; в конце концов, никто не отменял правило, что победа тем лучше, чем меньшей кровью она дается. Это можно услышать в любой песни, какие только слагают о битвах. Там никакое оружие не берет героев, симпатичных слушателям, они выходят на бой, одетые броней Божественного благословения и с неистощимыми силами, а когда они — а вернее, тот герой, которому певец решил даровать победу, — бросаются на вражьи полчища, то прокладывают сквозь строй врагов улицу настолько широкую, насколько могут вытянуть руку с мечом. Хуже другое: в сражении с паликанами — если это вообще было сражение — Торвальд впервые увидел, как христиане убивают христиан, сперва объявив их врагами из-за неправильной веры. Ему было известно, что христианские народы сражаются не только с псами-язычниками, но и между собой. Но знать — это одно, видеть и слышать — совсем другое, а принимать — третье: подобные войны лишь тешили беса, они были стыдом и позором, который нужно было стереть с лица земли. Стыд жег его память. Он словно все еще слышал, как обрушиваются камни на пленников, взывающих к Господу из глубины, пока их кости сыплются в зев преисподней.

Торвальд хранил эти мысли при себе много дней, но в конце концов не удержался. Он сказал Константину и евнуху Михаилу, что не может примириться с тем, что христиане яростно убивают друг друга и при этом призывают Господа даровать им победу или утешить их при поражении. Но они не поняли, что так возмутило исландца. Все это было для них чем-то самим собой разумеющимся.

«Так оно было, так и есть», — сказал Константин.

«Но ведь все они христиане», — повторил Торвальд.

«Назвать можно как угодно, — отвечал евнух. — Еретики хуже язычников: они слышали истину, но идут за ложью».

«Халиф показался им добрее, чем император», — сказал Торвальд.

«Измена порождает измену, — ответил евнух. — На пути в ад никто не стоит на ногах твердо».

«Но все это происки зла», — сказал Торвальд.

«Да уж верно, не добра, — согласился Константин. — Но нам этого не изменить».

Они находились в лагере у реки Халис; путь до Константинополя был пройден до половины. Река журчала, плавно извиваясь по долине; Константин повторял ее движение, крутя свои усы; козы блеяли на склонах, евнух рыгал после сытного обеда; птица пела на дереве, и Торвальд смотрел поверх нее в голубое небо. Все молчали, пока Торвальд не заговорил, точнее, не схватился по неосторожности за ту ниточку, которая всех длиннее и нередко спутывает людские судьбы:

«Откуда берется зло?»

Его приятели переглянулись. Евнух поморщился, Константин слабо улыбнулся. На этот вопрос уже давным-давно получен ответ, и его не знают разве что дети, то есть все знают, что на этот вопрос нельзя ответить как следует. Сделать это может разве что мудрец, который знает то, что другим непостижимо. Но их товарищ Торвальд — не ребенок и не мудрец. Тогда кто же он?

«Зло исходит от дьявола, — сказал евнух, — откуда же еще?»

«А дьявол откуда? — спросил Торвальд. — Разве Бог не сотворил его, как и все остальное?»

Евнух считал, что это исключено: с чего бы это Богу создавать для Себя такое проклятие? Сам того не зная, он впал в худшую ересь всех времен, которая утверждает, что Бог поделил власть над миром с Сатаной. Эта ересь жизнеспособнее других, потому что она позволяет Богу быть все- ig благим, но забирает у Него всемогущество. Она подкрадывается к каждому человеку, даже к тем, кто знать ее не хочет, улыбается ему и вызывается разрешить важнейшие вопросы: смотри, как все просто! А иначе и быть не может. Ты волен выбирать, кому будешь служить.

«Зло, — сказал Константин, — вошло в мир вместе с грехом. А грех вошел туда, потому что Адам в своей гордыне не пожелал слушать Господа».

«Потому что Ева соблазнила Адама на непослушание», — вставил евнух.

«Разве не мог Господь всемогущий создать человека, не склонного к непослушанию?» — спросил Торвальд.

Константин задумался, прежде чем отвечать.

«Он запросто смог бы это, как и все другое. Создать совершенного человека».

«Но почему Он так не сделал?»

«Да кто может это знать? — спросил Константин, начиная злиться. — Наверно, Ему было бы скучно, если бы все были _ так же совершенны, как Он».

«То есть люди грабят, лгут, предают и убивают друг друга только потому, что Богу скучно? — возмутился Торвальд. — А разве Христос не говорит: «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный»[54]?»

Константин метнул взгляд в сторону евнуха. Они, сами того не желая, свернули на кривую дорожку. Но только один он это осознает?

«Может быть, — примирительно сказал книжник, — что на земле не все всеблагое. Но и злое не все. Творение меньше Творца, тебе придется это признать. И все же Творец хочет создать как можно более совершенный мир. Это означает, что все в нем хорошо в большей или меньшей степени. Оттого-то существует и свет, и тьма, и все, что между ними, и свет виден, потому что существует тьма. Раз способность Бога созидать бесконечна, в его мире должно быть все. Мир, населенный одними лишь высшими сущностями, менее совершенен, чем тот мир, которому знакомы и святые, и великие грешники».

Торвальд не попался на этот философский крючок, хотя наживка на нем была соблазнительна.

«Если это правда, — сказал он, — и мир, в котором есть все, благ, то никому не требовалось бы впредь вмешиваться в ход вещей. Тогда ничто не изменится от того, что язычники бросят христиан львам, и этому не будет причин препятствовать. Ведь это будет происходить просто оттого, что должно произойти. И тогда будет не важно, что викинги разбивают младенцев головой о камень и насилуют их матерей. И не важно, что христианские правители убивают подданных друг друга, или что людям отрубают руки то за писание святых икон, то за их уничтожение, или что мы забросали камнями нескольких простаков в горах. Следующий шаг: сказать, что не важно, пришел ли Христос в мир, или нет!»

«Мой милый Торвальд, — мягко и терпеливо сказал Константин, — ты злишься на вероломство христиан по отношению друг к другу, и тут я тебя понимаю. Но разве тебе не говорили, что мы живем в падшем мире? Или ты не помнишь, что все люди грешны и не спасутся собственными усилиями? Или посмотри вот на что: христиане и так хуже, чем нам хотелось бы, а каковы они были бы, если бы не было Христа?»

«Эти бесы-язычники, — сказал евнух, — они гораздо хуже нас, это хотя бы ясно».

«Они хуже, — охотно подтвердил Константин. — В Индии был султан по имени Туглак. Каждый день он приказывал приводить к себе сотню людей в путах и цепях и сурово карал их за каждый проступок, большой или малый, настоящий или вымышленный. Его приговоры исполнялись немедленно: кого велели пытать — тех калечили, кого велели зарубить — тех выволакивали во двор и казнили, и каждый гость, входивший во дворец, первым делом видел гору трупов между внешней и внутренней стенами дворца. Туглак так сильно выжимал налог из своих подданных, что крестьяне побросали поля, и по всей стране пошли голод и мятежи. А когда султан подавлял их, он не оставлял ничего живого, даже собак убивали, а со своих наместников в мятежных провинциях он велел живьем сдирать кожу. Он говорил своим заморским гостям, что в прошлом Магомет прописал в своих сводах законов слишком мягкие наказания, а сейчас люди стали куда более злыми и гневливыми. Поэтому, говорил султан, пока я жив, я буду сурово взыскивать со своих подданных по каждому подозрению в изменнических планах, и малейшее несогласие будет стоить им жизни, потому что они платят за мою щедрость коварством и изменой.

Немного позже он так разгневался на жителей своей столицы, что велел им за трое суток выехать из города и поселиться в другом городе, до которого было пять дней пути на север. Большинство не смело ослушаться, но были и те, кто спрятался в своих домах. Султан велел своим рабам обыскать город и проверить, не осталось ли там кого-нибудь, и они нашли на улицах двух человек: один был калекой, другой слепым. Султан велел привязать их к лошадям и тащить туда, куда он прогнал остальных горожан. В конце пути от них остались лишь клочья ног и рук. Когда те, кто еще оставался в столице, узнали об этом, они в ужасе бежали, побросав все свое имущество. Вечером султан взошел на крышу своего дворца, бросил взгляд на один из самых больших городов мира, в котором было не видать ни огня, ни дымка, ни света ламп, и сказал: «Вот мой гнев и улегся, теперь я спокоен».

В ответ Торвальд рассказал Константину и Михаилу о своей поездке к Баурду из Бьяртнарборга и его великом коварстве.

«Я же говорил, — заметил евнух, — эти собаки один другого хуже».

«Султан Туглак, — сказал Константин, — был не какой-нибудь пень из Саксонии. Он знал поэзию, астрономию, медицину. Он был настоящий аристократ и благочестиво молился своему пророку».

«В Африке был черный царь, — сказал евнух, — у которого была тысяча жен, но каждую, которая оказывалась беременна, он убивал. Сына, которого от него спрятали, он убил собственноручно, потому что не желал, чтобы ему кто-нибудь напоминал о том, что он смертен. Собственные братья перерезали ему горло во сне».

Таким образом, разговор перешел совсем в иное русло. Беспощадные вопросы, которые мучили Торвальда, потерялись среди рассказов о далеких краях. Но если честно, не должен ли бы быть следующий его вопрос таким: неужели для меня утешение — слышать, что где-то люди страдают от еще бóльшего зла?