Немногим раньше, чем Торвальд отправился в свой первый поход под знаменами императора, в Миклагарде произошли грозные события. Сильное землетрясение поколебало и потрясло город. Его сила была столь велика, что рухнуло или пострадало сорок церквей. Вседержитель не уберег даже саму Айя-Софию — посередине большого купола пролегла безобразная трещина, а часть хоров обвалилась. Горожане дрожали и молились, пытаясь покаянными слезами смыть дурное предзнаменование. Никогда люди так хорошо не вспоминают, сколь велики и многочисленны их грехи, как когда колеблется земля. Торвальд не знал, на что гневается Господь, его посетила мимолетная мысль, что Он обращается именно к нему, но он тут же подумал, что слишком ничтожен, чтобы из-за него дрогнул целый город.

Войско, частью которого был Торвальд, всего три турмы[49], отправлялось далеко за фемы Бифинию и Пафлагонию, на восток в Армению и далее. Но в этот раз ему предстояло не подавлять мятеж и не пытаться отвоевать земли у багдадского халифа. Оно шло на Давида, правителя области Тао-Кларджети в Грузии, которую местные называли Сакартвело; там паслись тучные бараны, оттуда на столы знати попадали отборные фрукты. Этот Давид был союзником византийского императора и в награду получил в ленное владение большой участок Армении к северу от озера Ван. Но он совершил большую ошибку — поддержал мятеж Бардаса Фокаса, о котором мы уже упоминали. И теперь войско пошло на восток, дабы укротить гордыню Давида и покарать его за измену. Во главе его император поставил опытного полководца Иоанна Халдейского.

На привалах Торвальд подружился с друнгарием Константином Патсикосом. Константин происходил из старинного воинского рода в Анатолии и много где пускал в ход свой меч, но больше всего любил сидеть дома за книгами. Третьим человеком в их беседах был толстый евнух Михаил, ведающий хранением имущества и провианта турмы. В Византии оскопление обычно применялось в качестве наказания или когда надо было прервать род того, кому не доверял император. Но нередко родители оскопляли своих сыновей, чтобы те могли сделать чиновничью карьеру, и Михаил был из их числа. Скопцы считались более верными слугами, ибо уменьшался риск, что они станут класть деньги в свой карман, — им не надо было покупать украшения для жен или выводить в люди детей; к тому же, даже достигая высоких чинов, они, за редким исключением, не участвовали в борьбе за престол. Дядя императора Василия, его тезка и паракоймоменос — высший советник — был скопцом. К моменту нашего рассказа его уже отправили в ссылку. И все же Михаил часто упоминал, что «один из нас» был паракоймоменосом.

Когда войско стало приближаться к городу Манцикерт, разведка донесла Иоанну Халдейскому, что Давид дрожит от страха как птица в клетке. То он созывает войско и хочет защитить свою страну, то на следующий день желает склонить шею под пяту императора; при этом прекрасно знает, что и то, и другое может быть опасно для жизни. Иоанн со своей стороны попытался парализовать волю Давида — он велел своим посланникам намекнуть, что мирные переговоры могут дать результат, но ни слова не сказал о том, на каких условиях возможно заключение мира.

Но тут с юга, из Амиды, пришли вести, что сам халиф багдадский, Абу Бакр ат-Таи, пытается разжечь в Давиде упрямство. Впрочем, Давиду на помощь он войско не послал. Но он послал оружие паликанам, жившим на границе византийских и багдадских владений. Ат-Таи попытался настроить невоинственных паликан на вражду, убедив их, будто греки намереваются закончить начатое за четыре поколения до того, когда император Феофил прошел огнем по селениям паликан на армянских землях и перебил их десятки тысяч; теперь же они будто бы хотят изгнать паликан с их земель или истребить всех до единого. В это нетрудно было поверить, ибо совсем недавно Василий Первый продолжил дело Феофила.

«Возьмите это оружие, — сказали паликанам посланники халифа, — отомстите за ваши беды и защититесь от новых набегов».

Иоанн стратег понял, что решение Давида во многом зависит от того, клюнут ли паликане на наживку арабов и позволят ли втянуть себя в новые невзгоды. Поэтому он решил послать треть войска, одну турму, на юг, в места проживания паликан. И это оказалась как раз та турма, в которой служили Константин и Торвальд.

«Чем провинились паликане?» — спросил Торвальд.

«Это мерзкий сброд, — ответил евнух, — а притворяются, что они лучше и святее всех. А еще на Троицу они становятся такими одержимыми, что пляшут нагишом, исходя пеной, во славу Святого Духа, и пьют семя вместо крови Христовой, а потом предаются свальному греху до тех пор, пока не упадут без сил».

В подобных мерзостях обвиняли всех еретиков, и это было отлично известно книжнику Константину.

«Что-то ты загнул, — сказал он. — Конечно, бывают такие еретики, которые думают, что когда на них нисходит Святой Дух, то им все дозволено, но к паликанам это не относится».

«Тогда в чем же их преступление?» — повторил свой вопрос Торвальд.

«Они неправильно понимают сущность Христа. Они утверждают, будто у него только одна природа, а не две. Что Он истинный Бог, а не истинный человек, а больше мне об этом не известно».

Торвальд бросил взгляд на высокие неприветливые горы Армении, которые днем жарятся на солнце, а ночью дышат пронизывающим холодом, и вдруг на удивление сильно ощутил, как далеко он отъехал от родных краев. Здесь все было другим, даже овцы, скачущие по склонам, и те были жирнохвостые. Живы ли еще его родители? Тоска воссела по левую руку от него, а гордость — по правую: он и повидал, и узнал гораздо больше, чем многие, и съездил в такие дали, до которых Грису, мужу Хельги, нипочем не добраться.

Если он сложит голову здесь — узнает ли об этом кто-нибудь?

Большое множество паликан собралось в долине к северу от Амиды. Они разбили шатры на ровном поле и там держали совет, и горы окружили их тесным кругом, стоя на страже их тайн. Они не могли договориться. Одни, это были старейшины, не желали воевать, ведь они не могли рассчитывать на подмогу ни от Давида, ни от халифа, а сами паликане не очень привыкли носить оружие. Те, кто был помоложе, подбивали друг друга на подвиги, преувеличивали для себя и других прошлые злодеяния императоров и опасность, которую несет с собой любое проходящее через их края греческое войско. А третьи спрашивали, не могут ли паликане извлечь выгоду из того, что и военачальник греков, и Давид находятся в трудном положении, и выторговать себе какой ни есть мир с Византией, пользуясь тем, что именно их оружие может решить, которое из двух войск победит? Это предложение сразу отвергли, ибо паликане были люди прямодушные и не торговали своей совестью.

Спорили паликане долго, но какое-либо решение так и не приняли и, забыв про осторожность, разошлись спать. Этой же ночью греки и варяги заперли выходы из долины, перед самым рассветом скрытно подошли к лагерю паликан и, не дав им опомниться, нанесли страшный удар. Мало кто из паликан оказал сопротивление; многие погибли спящими — их пронзили сквозь ткань шатров; других зарубили, едва они успели выбежать наружу.

Торвальд не убивал лежащих, а искал противника среди тех, кто уже поднялся и был в состоянии обращаться с мечом. Из-под шатра выскочил молодой человек и первым делом воткнул алебарду в живот сотника из отряда Торвальда, так что тот сразу испустил дух. С этим храбрецом и схватился Торвальд. Он был, как и прежде, проворен в движениях и смекалист в бою; он вывернулся из-под удара и перерубил древко алебарды, а затем поднырнул под противника, крепко схватил его, повалил и связал. Вскоре всякое сопротивление было подавлено. Три тысячи паликан остались лежать на поле боя, раненых безжалостно добили, а с тел сняли трофеи. Около трехсот человек из нижнего конца лагеря попытались спастись бегством — за ними послали отряд с приказом пленных не брать. Пленных набралось всего-то человек пятьдесят, из них тридцать — старейшины, которые все спали в большом шатре посреди лагеря. Он настолько выделялся из всех остальных шатров, что это послужило поводом посмотреть, кто в нем, прежде чем истыкать ткань копьями. Юноша, которого взял в плен Торвальд, был сыном одного из старейшин — величественного человека с большой бородой.

Турмарх Христофор Склерус распорядился отвести пленников в овечий загон невдалеке и допросить их. Им вырывали ногти, их жгли каленым железом, но они ничего не сказали о других паликанских отрядах. Христофор Склерус проклинал упрямство пленных, пинался, бранился и клялся Богоматерью, что скорее будет десять лет воевать с Магометом и его войсками, чем иметь дело с еретиками. Затем он пообещал, что наутро всех изжарят на медленном огне.

Торвальд весь день был занят и случайно оказался возле загона с пленными лишь под вечер. Он посмотрел на толпу, вошел в загон и направился туда, где его пленник сидел рядом с отцом. Он не был одержим гневом против этих людей, однако и добрых чувств к ним не испытывал. Впрочем, он думал не столько об их ереси, о которой знал мало, сколько о том, что они предали императора, а значит, и Божию веру. Иначе с чего бы они снюхались со злейшим врагом христиан багдадским халифом?

Этот вопрос он задал длиннобородому старейшине, которому, как он заметил, оказывали больший почет, нежели остальным павликанам.

«Мы никого не посылали к халифу, — отвечал старец. — Он сам послал нам людей и оружие».

«Лучше просвещенный язычник, чем христианин-угнетатель», — прошипел сквозь зубы его сын; он понимал, что терять ему все равно нечего.

«Вы хотели предать императора», — сказал Торвальд, не обратив внимания на слова юноши.

«Мы не можем предать никого, — сказал старец. — Мы — овцы, которых гоняют между стаями волков. Наоборот, это нас все предали — в том числе и халиф. Ведь сказано: не доверяйте сильным мира сего».

«Все должны подчиняться какому-нибудь царю», — сказал Торвальд.

«Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам»[50], — ответил старец; ведь у еретиков всегда наготове гораздо больше ответов из Священного Писания, чем у живущих по правой вере.

Тут Торвальду захотелось узнать, что означает слышанное им: будто паликане не верят, что Иисус Христос — одновременно и истинный человек, и истинный Бог?

Старец провел пальцами по запекшейся крови в своей бороде и посмотрел на Торвальда, будто спросил: кто ты, чтобы спрашивать о том, что тебя не касается? Но по лицу чужестранца он увидел, что тот спрашивал без задней мысли, — и он ответил:

«Взойди на вершину какой угодно горы, посмотри на мир, и ты увидишь то же, что и в этой долине: убийства и увечья, кровь и костоломство, плач и скрежет зубовный. Проклятие Сатанаила лежит на этом мире с незапамятных времен. Сын Божий не может быть плоть от плоти этого злого мира. Его природа божественна, он — дух, становящийся видимым для человеческих глаз. Его человеческая сущность, как говорят греки, — всего лишь капля в море его неизреченной божественности».

«Но, — спросил Торвальд, — если Христос истинный Бог, а не истинный человек, значит, Он и не страдал, будучи прибит к кресту?»

«Это тайна, которая не каждому дается...» — сказал старец и замолчал. В его сознании всплыл отрывок старинного псалма из той древности, что возводят к гнозису — знанию единственно верному и тайному. Злые люди прибивают Христа к кресту и радуются, но не знают, что Его присутствие — всего лишь видение, и Он произносит слова, которые старец сейчас почти непроизвольно пробормотал себе под нос:

«Думали — Я на кресте, а Я на высоких вершинах над глупостью их смеялся...»

Старец улыбнулся сам себе, обретя это утешение. Так Господь сделает любого мудреца и властителя глупцом ныне и присно и во веки веков. Не страшитесь смерти телесной...

«Кто, — спросил Торвальд, — научил вас всему этому?»

«Над нами нет епископов, — сказал старец. — Никто, кроме Бога, не говорит нам, что истинно, а что ложно».

«А как Он говорит с вами?» — спросил Торвальд.

«Он говорил с нами в Своих святых словах, — ответил старец, как будто удивляясь его невежеству. — И Он до сих пор говорит с нами в Духе Святом. В Духе Святом все равны, Он не спрашивает, кто император, кто патриарх или папа...»

«Всякая власть от Бога», — сказал Торвальд.

«Никто не может забрать власть от Бога, — ответил старец. Он замолчал, его взгляд оторвался от Торвальда, от связанных измученных товарищей и поднялся над стеной загона и над вершинами гор, которые алели, прежде чем погрузиться во тьму. — Кто трижды семь месяцев будет идти через халифат и другие языческие царства, придет в государство, где живет справедливость, — медленно и торжественно проговорил он. — Там все по очереди становятся царями и епископами и каждый день мечут жребий, кто где будет работать. Там достаточно богатства, но нет ни господ, ни рабов, ни воров, ни грабителей, ни завистников. Там есть царь всех камней — карбункул, который ночью светит, как солнце днем, там птица Феникс, после сожжения восстающая из огня и наполняющая крыла свои благовониями, там погребен апостол Фома».

Они сидели в задумчивости — варяг и еретик, и над головой у них светили те же звезды, что и поныне украшают небосвод. Торвальд не знал, чего в нем больше: отвращения к гордыне этих людей, позволяющей им судить о делах божественных, или уважения к их мужеству и твердости духа. Паликане прощались с этим миром, и хотя они считали его злым, все же разлучались с ним в тоске, которая живет в крови у всех и делает важным все, что человек теряет.

Чтобы укрепить дух собратьев по вере, старец запел:

Когда взошел день, Христофору Склерусу стало неохота тратить время на столь утомительное занятие — выкалывать изменникам глаза, отрезать еретикам языки, жечь их живьем. Дров для костра не напасешься! Он велел воинам согнать пленников в большую яму и завалить ее камнями, что и было исполнено. Побиваемые камнями паликане встретили смерть достойно. Они низкими голосами пели псалом, стоя под градом камней: «Из глубины взываю к тебе, Господи!»[51] Камни врезались в их тела, ломали им кости, придавливали их к земле, но пение не смолкало: «Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, — Господи! кто устоит?»[52] Торвальд все видел и слышал. Он спрашивал себя: «Может, старец был прав?» Он видел, как плененный им юноша прикрыл руками голову и плечи отца и, сколько мог, защищал его. Из ямы еще некоторое время доносились слова псалма: «Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи — утра»[53]. Потом все закончилось.

Финал был несложным. Иоанн Халдейский стянул всю свою армию к столице Давида. Затем он огласил византийские условия мира, которые оказались на удивление легкими: Давиду дозволялось держать свои ленные владения в Армении и отцовское наследство в Грузии, пока он сам жив. Более того, ему дозволялось называться куропалатом — почетным византийским титулом. Но после его смерти все эти владения должны были отойти к Византии. Давид поспешил ответить согласием, и византийское войско повернуло домой.