Дух истории любит шумные компании, он болтает о том о сем, он никому не дает спуску, своих героев он преследует всюду, бесцеремонно нарушая их одиночество. Но о многом он — по непонятным причинам — все же молчит. Может, он не хочет появляться там, где и так уже побывали многие, или ему скучно знать абсолютно все, или ему неинтересно соперничать со всевидящим Богом, или ему просто-напросто нужно когда-нибудь отдохнуть? Ведь отдых нужен всем — неутомимы лишь вода и глупость.

Насколько нам известно, о жизни Торвальда в Норвегии рассказывается мало. Там он не жил при дворе, как все другие исландцы в сагах, не представал перед конунгом, не вызывался собрать дань с Финнмёрка, и его не посылали укорачивать век или выкалывать им глаза тем, кого конунг считал врагами себе. Его не обуревала жажда подвигов: ни военных, ни духовных. Он потерпел поражение, но был слишком молод, чтобы отчаиваться. Правда, его дух и воля были словно закованы в цепи, как во время его первого плавания, в котором он впервые осознал свою ничтожность в мире. Он сам никак не мог влиять на события, он просто давал им случаться и не думал о завтрашнем дне.

Одну зиму спустя расставания с епископом Фридриком он беспечно снарядился в поездку на восток. Большинство его попутчиков собирались пройти на юг до самого Миклагарда[35], а он остановился в Хольмгарде[36]. И вот теперь-то мы можем позволить себе с полным правом назвать его Торвальдом Странником. Ведь до этих пор он всегда путешествовал где-то неподалеку, и события, происходившие с ним, можно было так или иначе предсказать. Теперь же и мы вместе с ним попадаем в такие края, о которых мало что известно, — как и о том, что может поджидать в них Торвальда. Дух истории, вероятно, радуется невиданной свободе.

А Торвальд сейчас бродит по новгородским пристаням и смотрит, как товары тащат в сараи, а оттуда на корабли, пришедшие с Балтики или отправляющиеся к Черному морю по большом водному пути — из варяг в греки. При этом его ум вовсе не занимают товары, будь то льняное полотно или воск, пушнина или мед, атлас или парча. Однажды он наткнулся в Новгороде на товарища по походам Свейна Вилобородого — шведа по имени Ауки. Тот полюбопытствовал, отчего Торвальд бродит между лотками, но ничего не покупает.

«Смешно узнать, — ответил Торвальд — что на свете есть столько вещей, которые мне совсем не нужны».

Так он сказал, но ни словом не обмолвился, что деньги у него на исходе.

Они с Ауки услышали, как с большого моста через Волхов доносится шум, и пошли туда. На мосту было многолюдно, народ напирал со всех сторон. Большинство было из ко-рабельщицких и купеческих артелей. Все были озлоблены, многие грозились и были готовы броситься в драку. Оказывается, что какой-то купец убил плотника в поединке, а сам убежал. А в Хольмгарде, сказал Ауки, есть такой закон: если артель не отыщет убийцу в своих рядах, ей придется выплачивать виру за убитого товарища из своей казны.

«Вчера на тинге они сказали, что заплатят за него не полную виру, а всего пять гривен, ведь он был не вольнорожденным, а вольноотпущенником. А если им не удается договориться на своем тинге — у нихон называется «вече», — тогда они выходят на мост и бьются».

Торвальду все это показалось знакомым по родным краям, только в Хольмгарде дела тинга вершили не роды, а артели. Но его удивило, что новгородцы пришли на мост безоружные. Сначала они распаляли себя руганью, затем в ход пошли кулаки. Многие падали с моста в реку, но в пылу драки никто не смотрел, выбрались ли они на берег.

Драка была суровой и жестокой и длилась до тех пор, пока корабельщикам, которые были сильнее, не удалось очистить мост. А наши приятели стояли в сторонке, и Торвальд радовался, что все это их не касалось.

«А они не могли попросить князя рассудить их?» — спросил он у Ауки, когда они отправились на ночлег.

«Здесь непонятно, кто чем заправляет, — сказал швед и сплюнул. — Так оно было раньше, пока они не призвали из Швеции Рюрика, чтобы он княжил над ними и положил конец беззаконию и вражде. Никто теперь не знает, удастся князю приструнить народ или, наоборот, народ прогонит князя из города по приговору веча, чтобы потом драться между собой и, устав от этого, поставить над собой нового князя».

Хольмгард был поселением не новым, однако власть в нем не устоялась. То же самое было и в вопросах веры. Заморские купцы возводили для себя церкви, многие варяги, побывавшие в Миклагарде, были крещены. Но по берегам реки высились и идолы языческих богов: Сварога — небесного князя, Волоса — покровителя купцов, Перуна — громового бога, который был из них величайшим. А еще местные не знали, кто они: здесь уже почти стерлась разница между скандинавами и «русью» — теми, кто жил в городе; откуда же пошло это название — «русь», не знал никто.

Пробыв некоторое время в Новгороде, Торвальд попал в свиту князя и вместе с ним ходил в «полюдье» — так в Гардарики называлось выколачивание из крестьян налога мехами, зерном и воском. В кутерьме этого полюдья он услышал много рассказов о Вальдимаре, который был князем в Хольмгарде несколько полугодий тому назад — пока его отец Святослейв, князь Кенугарда[37], не пал от рук печенегов — жестокого племени из южных степей, пьющего мед из черепов своих врагов.

После этого Вальдимар посватался к Рагнхейд, дочери князя Регнвальда из Палтескьи[38]. Ей это пришлось не по нраву, ведь ее помыслы склонялись в сторону его брата Прополка, воссевшего на престоле отца в Кенугарде. Никогда, говорила она, не стану я стаскивать башмаки с сына рабыни — ведь Вальдимар был и в самом деле рожден от наложницы. Но Вальдимар не заставил себя долго ждать. Он пошел с варягами на Палтескью, захватил в тяжелом бою Верхнюю крепость, мечом проложил себе путь до палат Регнвальда, изнасиловал Рагнхейд в присутствии ее отца и братьев, которых потом убил. А после этого он отправился с Рагнхейд в Кенугард, обратил своего брата Прополка в бегство, а после велел убить его. Затем он ходил походом на ляхов, ятвягов и вятичей и везде одержал победу. Новые приятели Торвальда говорили, что им совсем не нравится Вальдимар; они боялись, что Хольмгарду придется несладко, если он подчинит себе города на великом речном пути.

Во вторую зиму Торвальда в Хольмгарде из Кенугарда пришла загадочная весть: Владимир князь ищет себе правильную веру. Это было тем более невероятным, что Вальдимар оказал громовнику Перуну немалый почет, воздвигнув в Киеве огромный его идол. Сам идол был деревянный, но голова серебряная, усы золотые, и он был выше любого дома, выше церкви Илии Пророка, построенной в городе христианами. Когда-то по праздникам Перуна Среброглавого потчевали человечиной, но сейчас от таких жестоких жертвоприношений на Руси отказались.

Вальдимар призвал послов от волжских булгар, поклоняющихся пророку Магомету, от хазар, придерживавшихся иудейских обычаев, от саксов и греков, исповедующих христианство, — он хотел сравнить, какая вера лучше всего.

Торвальд спросил, отчего Вальдимар пригласил и саксов, и греков; ведь он не слыхал раньше, что в христианстве существует не один обычай, а несколько, тем более не знал он, что Папа Римский и Патриарх Константинопольский не ладят между собой. Но сейчас его разум не задержался на этом, ибо Торвальд был поражен вестью о том, что язычник Владимир Киевский ищет Бога.

Варягов, приехавших с юга, расспрашивали, как прошел разговор Владимира с послами. Они рассказывали, что булгары посулили Владимиру: принявший магометанскую веру получит в награду в раю семьдесят женщин, одну другой прекраснее.

«От такого предложения Владимир не отказался бы, — сказал предводитель княжеской свиты Хёскульд. — Здесь у него было шестнадцать наложниц, а ему все казалось мало».

В русских книгах потом записали, что наложниц у Владимира было восемьсот; писавший, видимо, хотел представить Владимира не меньшим женолюбом, чем царь Соломон.

«Конечно, он не отказался бы, — ответил прибывший с юга варяг. — Но магометанская вера велит подрезать кожу на уде, а это понравилось ему уже гораздо меньше».

«Тогда понятно, почему дело пошло таким образом, — согласился Хёскульд, — ведь Владимир ни за что не согласился бы, чтобы его укоротили. Я знаю, что, прежде чем взгромоздиться на женщину, он писал для укрепления на своем уде Перунов трезубец».

«Но Владимир отпустил булгар домой несолоно хлебавши совсем из-за другого, — сказал еще один варяг. — Они сказали ему, что Магомет запрещает своим людям пить вино. Тут Владимир отрезал: «На Руси веселие пити, и нельзя без того быти».

Такая речь всем понравилась, и они как следует отхлебнули из своих кружек: да, скорее рыба зачирикает на дереве, чем мы выльем мед на землю. Также они посчитали, что Владимир хорошо «срезал» иудеев, спросив их: «Где ваша земля?» — «В Иерусалиме», — ответили они. «Тогда почему же, — спросил Владимир, — вы не там?» — «Наш бог, — отвечали они — разгневался на Свой народ за грехи его и рассеял его по всем землям». — «Да как у вас хватило дерзости, — сказал Владимир, — проповедовать веру, если ваш бог от вас отвернулся?»

«Этот ответ заставил иудеев прикусить язык», — рассказывали варяги-христиане.

Владимир, по их словам, отнюдь не был худородным: его отец Святослав состоял в родстве с самим императором Константинополя, про его бабушку Ольгу говорили, что она телом женщина, а духом мужчина; ведь она отомстила за мужа, напоив главарей его убийц допьяна, а потом задушив их в бане.

«Но, — спросил Торвальд, — что же сказали ему христиане?»

Константинопольский император, оказывается, послал ученого попа просвещать Владимира, но вся его философия пошла насмарку, когда грек показал князю картину страдания грешников в аду. Владимир задумчиво погладил бороду и сказал, что еще подумает. Однако все считали, что Владимир и весь его народ, вероятнее всего, крестится в греческую веру.

«А почему?» — спросил Торвальд.

«Владимир не только принимал у себя проповедников, — ответил ему самый многознающий. — Он разослал людей на восток, на запад и на юг, чтобы они убедились, где лучше служат Богу. Они рассказали ему, что на востоке у Волги булгары взывают к Богу диким безрадостным воем, а мессы саксов показались им скучными и храмы их бедными. Но когда послы Владимира вошли в Айисив — Айя-Софию в Миклагарде, самое великолепное в мире здание, и послушали тамошнее богослужение, они решили дальше не искать. Они вернулись в Киев и сказали Владимиру: «Мы не могли сказать, на земле мы или на небе, ибо нигде в мире больше нет подобного великолепия. У нас нет слов, чтобы описать этот миг, но мы знаем, что там Бог живет среди людей, и это служение отличается от всех других вер, ибо никак не можем мы забыть такой красоты. Вкусивший сладости больше не поднесет к губам своим горький напиток».

Торвальд внимательнее всех слушал этот рассказ; ведь он знал, что значит ощутить это Великое Присутствие и не быть в силах описать его словами. Но одновременно он спрашивал себя: как так вышло, что огромные строения и красивое пение больше повлияло на выбор язычниками веры, чем истолкованное слово Божие? Что сказал бы его друг Фридрик?