Каждый новый город, увиденный Торвальдом, оказывался величественнее прежнего. Сам того не зная, он шел через дни и годы к столице мира, и чем ближе к ней он был, тем сильнее ощущалось ее влияние на другие города.

Кенугард на Днепре был большим поселением, больше Новгорода. Город возвышался на холмах, окруженный высокой крепостной стеной с четырьмя воротами — все это было деревянным. Перед стенами и за стенами были широкие рыночные площади, где велась торговля армянской медью, богемским свинцом, царьградскими шелками, золотыми украшениями, вином и парчой, азиатским серебром, дамасскими клинками, арабскими конями. Здесь встречались верблюжьи караваны, пришедшие с далекого Востока, и корабли, приплывшие великим водным путем, — струги и насады. В нижней части города, между рекой и крепостной стеной, соорудили себе глинобитные дома ремесленники и челядь, а выше эти постройки сменялись просторными домами бояр и другой знати из свиты Владимира. Выше всех на горе стояло единственное каменное строение в Киеве — дворец Владимира, построенный его бабушкой княгиней Ольгой. Она приняла крещение в Царьграде, но ей пришлось долго ждать, пока остальные князья последуют ее примеру; она была единственной чистой жемчужиной среди языческой грязи. Руси пока еще не требовался настоящий апостол-покровитель, хотя когда-то в древности апостол Андрей завернул сюда по пути в Рим. Он поплыл вверх по Днепру, нарушил покой нечистого, который до того и, кстати, долгое время после того сидел спокойно, и пророчествовал на вершинах холмов, что здесь Божией милостью воздвигнется великий город, богатый церквами.

Торвальд прибыл в Киев вместе с Хёскульдом — или Аскольдом. Еще до их приезда, летом, Вальдимар призвал к себе большой отряд варягов. Заранее не сообщалось, какое задание им уготовано, но поговаривали, что собирается войско, дабы идти на помощь Василию, императору константинопольскому, которому сейчас приходилось туго. Этот слух оказался верным. Василий Второй, еще юный годами, был разбит Симоном, царем болгар, в Фессалии, после чего его военачальник Бардас Фокас поднял мятеж и подчинил себе почти всю Анатолию. Как это рано или поздно случается со всяким, император ромейский (а так желали называть себя греки) оказался в трудном положении: его лишили почти всех земель, кроме собственно Царьграда. И никакой защиты у него не было: лишь местный флот со своим чудесным оружием — греческим огнем да еще варяги. Василию требовалось шесть тысяч варягов — и их он своевременно получил. По рассказам, варяжское войско соперничало с самой Богородицей в том, кто же принес Василию победу, а значит, предопределило судьбу Царьграда на несколько грядущих веков. Варяги в пух и прах разбили войско Бардаса при Крисополе, а в сражении при Абидосе Василий держал в левой руке образ Пречистой Девы, а в правой — меч, когда Бардас Фокас понесся на него во весь опор на своем коне. И поразила Богоматерь предателя раскаленным солнечным лучом, и упал он с коня замертво. Когда его осмотрели, на его теле не обнаружили никаких ран.

Торвальд и Хёскульд прибыли в Киев осенью. Владимира здесь они не застали — с двенадцатью тысячами воинов он отправился вниз через днепровские пороги. Кравчий Добрыня, родич Владимира, тут же послал наших приятелей в полюдье на Десну. Когда они возвратились ранней весной, киевляне пребывали в смятении; сведения о Владимире были скудны, и никто не знал, во что верить. Рассказывали, что половина войска Владимира отправилась в Царьград, а другая половина осадила Корсунь — богатый греческий город на черноморском побережье. Да в здравом уме ли князь? Неужели он собирается сражаться одновременно и за, и против самого властителя мира — ромейского императора? Что за гордыня обуяла его, прежде столь предусмотрительного? К этим рассказам обычно прибавляли, что Корсунь неприступна. И это находило мистическое подтверждение: люди Владимира хотели воздвигнуть гору вровень с крепостной стеной, чтобы удобнее было штурмовать город, но, сколько они ни нагребали туда землю и камни, она не становилась выше. Позже выяснилось, что греки сделали под это сооружение подкоп со своей стороны и по ночам выгребали в город все то, что люди Владимира наносили задень.

Однажды вечером Торвальд направился в трактир в Нижнем городе — или, как он назывался, Подоле. Внутри стоял шум и гвалт, говорило много людей разом. Торвальд спустился в плохо освещенный подвал. Там за длинным столом сидели несколько человек — в большинстве своем юноши, находящиеся в том возрасте, когда кажется, что до всех на свете приключений и развлечений рукой подать, только они, к сожалению, еще не случились. Самим им было нечего высмеивать и нечем похваляться, и они радостно смотрели в рот рыжебородому громиле, который сидел во главе стола. Начало рассказа Торвальд не слышал, но сейчас рыжебородый вещал о том, как он нанялся оберегать жизнь и честь некой молодой вдовы в Греции. А она была столь строгих нравов, что не могла слышать неприличного слова — и взяла себе телохранителя с условием, что он никогда не осквернит ее слух нечестивыми речами.

«Однажды, — говорил рассказчик, — я повез госпожу в колеснице осматривать ее хозяйство. У дороги мы увидели стадо свиней, и боров вскочил на одну хрюшку и принялся охаживать ее с таким усердием, что у него аж пена изо рта пошла. Госпожа спрашивает: «Что это такое?» Я отвечаю: «Свинья, которая сверху, заболела, а та, которая снизу, — это, наверно, ее брат или родич, и он несет больного домой». — «А почему бы и нет», — ответила молодая госпожа и рассмеялась. А чуть позже мы видим: бык взгромоздился на корову и ревет что есть мочи. «А тут что происходит?» — спрашивает госпожа. «А вот что, — говорю я, — корова обессилела, потому что съела здесь всю траву, а бык гонит ее на новое пастбище». — «Надо же, ни за что бы не подумала», — отвечает она и снова смеется. Мы едем дальше — а там жеребец кроет кобылу, и снова госпожа желает знать, что мы видим. «Смотри, вон оттуда валит дым, — говорю я. — Там пожар, и жеребец поднялся, опираясь на кобылу, чтобы лучше его видеть». — «Верно говоришь», — отвечает боярыня, а сама смеется пуще прежнего».

Чем дальше, тем более знакомым казался Торвальду и сам рассказ, и голос рассказчика. Он зашел с другой стороны стола, и когда госпожа в рассказе сбросила с себя одежду из-за жары, чтобы искупаться в прохладной речке, и велела своему слуге сделать то же самое, и когда у него поднялось то орудие, которым куют новых людей, а госпожа указала на него и спросила, что это такое, — тогда Торвальд схватил рассказчика за плечи, пригнул его голову к столу и договорил за него: «А это мой жеребчик — молод, необъезжен!»

Больше в тот вечер в трактирном подвале непотребных историй не рассказывали. Конечно, мир велик, но в тех местах, куда стекается много кораблей и другого транспорта, он сильно уменьшается в размере. Оттого-то рано или поздно вновь встретились старые друзья — Торстейн Жуть и Торвальд Странник; такое прозвище дал Торстейн своему другу в этот вечер, даром что сам объездил гораздо больше стран.

Побратимы не виделись с тех самых пор, как Торвальд увлекся беседами с епископом Фридриком в Эйкарбриггье. Торстейну это не понравилось, но вслух он об этом не сказал, а потихоньку отбился от Торвальда и примкнул к варяжскому отряду. Тогда они не попрощались, а сейчас вышло так, что и здороваться им было не нужно. Однако расспросить им друг друга было нужно о многом.

Торстейн, оказывается, только что вернулся из-под Кор-суни и поведал невероятную новость: осаждающие взяли город. Владимир теперь с войском шел домой, а Торстейн был в отряде разведчиков, высланном впереди основных сил за днепровские пороги, чтобы следить за печенегами и прочим сбродом.

Торвальд спросил, велика ли добыча, которую они захватили в Корсуни.

«Взять город было очень трудно, — сказал Торстейн. — Однако всем его жителям даровали пощаду, и ничего не было разграблено».

Торвальд удивился.

«А еще я скажу вот что, — продолжил Торстейн. — Из Царьграда пришло множество украшенных кораблей, и на них приплыла Анна, сестра императора. И тогда заключили мир между ромеями и Русью, греками и Гардарики, который будет длиться до тех пор, пока камни не станут плавать, а соломинки тонуть, — но с тем условием, что Владимир и народ его крестится, а Анна станет его царицей. Владимир тотчас и крестился, и женился, и поднес Анне в качестве утреннего дара тот город, который он с таким трудом покорил. Кор-сунь снова отошла к Царьграду».

Торвальду хотелось узнать обо всем этом как можно больше, но Торстейну было лень еще что-нибудь рассказывать.

«Мы скоро ждем князя, его жену и сотню попов, — сказал он, — тогда сам все увидишь. А расскажи-ка лучше, какие новости в Ватнсдале? Или с тех пор, как мы оттуда уехали, там ничего не произошло?»