Пять лет провели Торвальд и Фридрик в Исландии. Первый год — в Гиль-ay, еще четыре — в Лайкьямоуте. Они не сидели на месте — постоянно ездили по Исландии и проповедовали веру.

Говорят, что в это время Торвальд посватался к женщине по имени Вигдис. Некоторые считают ее дочерью Гуннлёйга с хутора Гримстунг. Наверное, возражать этим рассказам, весьма старым, нехорошо, но нам кажется, что они неправдивы. И не только потому, что Торвальд когда-то давно водил шашни с сестрой этой Вигдис — Хельгой Красавицей и нажил себе от этого неприятности. Как раз в сватовстве Торвальда к Вигдис многие могли бы разглядеть христианское намерение уладить все ссоры и жить со всеми в мире. Важно другое: о Вигдис говорится крайне мало. В «Пряди о Торвальде» об их свадьбе сказано всего-навсего, что на свадебный пир пришли два брата-берсерка и вели себя очень буйно. Про этих двух берсерков также сказано в «Саге о крещении Исландии», но там они приходят на осенний пир в Гиль-ay, и нет ни слова о том, что на хуторе справляли свадьбу. Супруга Торвальда исчезла со сцены, едва появившись, и нет никаких сведений о том, что у них были дети. Так что вполне вероятно, что супруги вовсе не было; просто впоследствии христиане сочли необходимым сделать Торвальда как можно более похожим на простого исландского мужика — по причинам, о которых мы сейчас немного расскажем.

Происки язычников против них с Фридриком были многочисленны и изобретательны. Торвальд, наверное, послушался бы строгих наказов своего друга, последовал бы его примеру и принял все терпеливо — если бы язычники не нашли одну трещинку в его броне, его ахиллесову пяту. И не важно, что проблема была не в нем самом, а во Фридрике. Как известно, у кого тылы не крепки, тому нигде удачи не будет.

Когда Торвальд поведал другу сон о победе Христа в Исландии и своем вознесении, Фридрик позавидовал ему, хотя и пытался это скрыть. Но не только из-за того, что подобное откровение могло предвещать великие заслуги Торвальда перед Богом и людьми. Дело было в другом: самому Фридрику снились совсем другие сны — столь чудовищные, столь отравленные неописуемым грехом, что он не мог отринуть их иначе, кроме как подвергнув себя строгим бдениям, постам и другим мучениям. Ночью он часто ходил босой: летом по острым камням, зимой — по снегу.

Торвальду захотелось узнать, отчего он так суров к самому себе. «Христос страдал, — ответил на его вопрос Фридрик, — и мне заповедал то же самое».

Он говорил «мне», но не «нам»: он не просил Торвальда распинать свою плоть из солидарности с собой и сочувствия Христу. Что бы он раньше ни говорил про гордыню природы, склонной забывать своего Творца, о ее дерзости, проявляющейся в бесстыдной красоте мира, — он не мог победить ее в себе. И подвергал себя суровым испытаниям, чтобы отогнать от себя сны и не дать плоти затянуть себя в омут порочных видений, которые никто не мог посылать ему, кроме самого дьявола.

Епископ Фридрик часто говорил об опасной женской прелести, но самого его женщины никогда не прельщали. Фридрик был из тех мужчин, с кем природа сыграла непонятную шутку. Красота являлась Фридрику в облике молодых юношей. К ним обращались его глаза, если им не было велено смотреть в другую сторону, от них исходило то, что заставляло его ощущать огонь в собственной крови. Это было его тайное преступление, его самый тяжкий крест. «Почему я? — вопрошал он со страхом. — Желает ли Господь преградить мой путь? Чем заслужил я это?»

Каждый день искал Фридрик ответ на этот вопрос, но не находил, и лишь молитва поддерживала его душевные силы. Он не поддавался греху, никогда не сажал юношей себе на колени, вообще никогда не касался их. Днем греховные мысли не заставали его врасплох, даже если подкрадывались к нему из текста священных книг: «Скорблю о тебе, брат мой Ионафан; ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской»[29]. Днем он мог ударить по тюленьей башке дубиной молитвы[30], но по ночам бесы сковывали его волю.

Однажды летом приятели ездили по долинам Брейда-фьорда и проповедовали слово Божие. Они спали вместе в шатре. И однажды ночью Фридрику приснилось, что они с Торвальдом вместе сидят в горячем бассейне и придвигаются друг к другу все ближе, и между ними вспыхивает искра, сжигающая разум и верные намерения, и Фридрик видит, что Торвальд не против того, чтобы они вместе предались пороку. Тут Фридрик проснулся, и его охватил ужас: он увидел, что положил руку на Торвальда, и капли своего греха на одежде.

Торвальд проснулся и заметил, что друг небывало бледен. Грех Фридрика был слишком велик, чтобы он мог нести его в одиночку, и он рассказал Торвальду все, чтобы облегчить душу. Признание далось ему нелегко, ибо даже язычники были согласны, что содомия — самый большой и самый нелепый позор человека. Юношеский идеал Торвальда, древний богатырь Ан Сгибатель Лука, услышав дразнилку о том, что, мол, Ан желает с мужчинами спать, схватил насмешника, сбрил ему волосы, окунул в смолу, выколол глаз, а напоследок оскопил. И в Законе сказано: «Если кто ляжет с мужчиной как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти»[31].

«Но ты же ничего не сделал», — сказал Торвальд. Ему не пришло в голову ни рассердиться, ни отшатнуться; скорее, он удивился, что Господь сыграл со святым человеком такую злую шутку.

«Грех живет в сердце моем, — сказал Фридрик, — и бремя его бывает столь велико, что мне не мило ничто из того, на что я смотрю: ни трава, ни деревья, ни горы, ни долины, я слышу, как все стонет и вопиет под тем проклятием, что лежит на мне. Отчего я родился на свет, отчего я человек, а не собака или иная тварь, не ведающая греха и не могущая навлечь на себя гнев Божий? Порой мне кажется, что никто не сравнится со мной во зле и нечестивости, кроме самого дьявола!»

«Разве дьявол стал бы нести слово Божие, как ты? — спросил Торвальд. — Скорее, он гложет тебя изнутри, чтобы побудить тебя усомниться в милости Божией».

«Я не достоин исполнять волю Божию, — сказал Фридрик. — Христос говорит: «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну»[32]. А я этой заповеди не послушался».

Торвальд увидел, как взгляд Фридрика — сильного человека, сейчас ставшего былинкой на ветру, — упал на нож, который он воткнул в землю во время ужина.

«Ты пришел сюда, — сказал Торвальд, — с великим делом. И ты позволишь деянию, которое ты не совершал, вогнать тебя в отчаяние, наваждению зажать тебе рот? И что тогда скажут язычники?»

Давным-давно, когда Господь хотел истребить народ Свой Израиль, Моисей говорил пред Его лицом: «...Да не воспламеняется, Господи, гнев Твой на народ Твой, который Ты вывел из земли Египетской силою великою и рукою крепкою, чтобы Египтяне не говорили: на погибель Он вывел их, чтобы убить их в горах и истребить их с лица земли...»[33] И точно так же, как Господь при словах Моисея не стал причинять Своему народу то зло, которым угрожал, точно так же одумался и Фридрик при словах Торвальда и не стал делать того, что хотел причинить сам себе.

Никто не узнал об этом их разговоре. И все же он стал той кочкой, из-за которой опрокинулся большой воз. Этот разговор не шел у Торвальда из головы. Он впервые заставил его задуматься, насколько справедлив Бог. В ту пору он был молод и полон боевого задора, а потому был больше чем уверен, что свет непременно победит — и скорее рано, чем поздно, хотя, конечно же, знал, что тьма всегда сопротивляется и отказывается принимать свет. Однако бремя, возложенное на его друга, было настолько незаслуженным, что вопрос о справедливости Господа возник сам собой.

Почему хорошим людям выпадают злые невзгоды?

С такими мыслями Торвальд пришел на тинг. Никаких событий, достойных рассказа, на обсуждение вынесено не было, и тем больше внимания люди сосредоточили на прениях о старой и новой вере. Торвальд сказал перед людьми длинную речь. Но сон, который он увидел новообращенным в стране саксов, не сбылся. Отнюдь. Языческую веру защищал в основном Хедин со Свальбарда, а он, по правде говоря, был весьма искусен в речах, так что никто не принял на веру сказанное Торвальдом. Дошло до того, что Хедин с друзьями, дойдя в своих кощунственных нападках на святую веру до крайности, привели двух скальдов, которые сложили нид с похабными словами:

Отсюда уже рукой было подать до скверных событий. Такое зубоскальство трудно пропустить мимо ушей. Тем более мы уже знаем, что произошло весенней ночью в епископском шатре; это обстоятельство сделало нид еще обиднее для ушей Торвальда, и он пришел в бешенство. Он схватил меч — и судьба скальдов была решена. Тщетно они пытались обороняться — опытный боец Торвальд быстро зарубил их обоих.

Покончив с ними, он отправился к епископу. Когда он вошел, Фридрик оторвался от книги и, увидев в его глазах холодный блеск, сказал:

«Ты либо задумал смертоубийство, либо уже совершил его».

«Больше этим стихоплетам стихов не слагать, — ответил Торвальд. — Я не мог стерпеть обиды».

«Их ложь — невелика беда, — сказал епископ. — Но теперь их слова истолкуют наихудшим для нас образом: им поверит больше людей, чем могло бы».

«Но тот, кто не отомстит за такие слова, тоже окажется во всем виноват», — сказал Торвальд.

«Христианин не мстит за злословие», — ответил Фридрик.

Торвальд усмехнулся: эти слова он слышал очень часто и в этот момент искренне считал, что они потеряли свою силу. Он ответил:

«Когда хочу делать доброе, прилежит мне злое...»[34]

Фридрик удрученно взглянул на друга. Впервые этот прямодушный человек употребил то немногое, что знал из Священного Писания; но он вспомнил слова апостола не в поисках добра и правды, а чтобы найти себе оправдание, создать из них вокруг себя дымовую завесу в надежде, что совесть в ней заплутает.

Из-за происшедшего Торвальду больше нельзя было оставаться в Исландии. Скальды были невелики птицы, но Хедин со Свальбарда обладал достаточной силой, чтобы добиться изгнания Торвальда. А если бы они отказались покинуть остров, он вполне мог устроить так, чтобы их жизни подверглись прямой угрозе. Господь ничего не делает дважды, тем более не посылает птиц небесных, чтобы напугать лошадей и сбить с толку вражье войско.

Весной Фридрик и Торвальд отплыли в Норвегию и высадились в Нидаросе. Туда же немногим позже привел свой корабль и заклятый враг Торвальда — Хедин со Свальбарда. Они встретились, и, конечно же, возник спор, переросший в поединок, и Торвальд убил Хедина, вновь взяв грех на душу. Из-за этого убийства пути Торвальда и Фридрика неизбежно должны были разойтись.

«Ты не хочешь прекратить убивать, — сказал епископ, — и, значит, я не могу больше находиться рядом с тобой».

Торвальд понял: ничто уже не смягчит приговор, который Фридрик вынес их дружбе.

Расстались они по-доброму. Прежде чем Фридрик взошел на корабль, долго сидели за нидаросскими причалами. Торвальд говорил о том времени, что они провели вместе. Бывает ли что-нибудь лучше, спрашивал он, чем когда у двух друзей общее — самое ценное: вера и надежды?

«Конечно, нет, — отвечал Фридрик. — Хотя дружба сама по себе ни хороша, ни плоха. Хороших людей она улучшает, а плохих делает еще хуже».

«Возможно, — сказал Торвальд. — Но больше всего я думаю о том, как благодарен тебе за все, что ты для меня сделал».

«Но может статься, наша дружба была настолько сильна и так беспокоила нечистого, что он не захотел оставить нас в покое», — отвечал Фридрик.

«Ты винишь его в нашем расставании? — спросил Торвальд. — Но ведь не он правит миром».

«Он хитрее, чем нам хотелось бы, — сказал Фридрик. — Верные друзья делятся самым важным и понимают друг друга с полуслова. Этим они возбуждают зависть других, и те начинают подозревать, что друзья хранят опасную для окружающих тайну. Но еще хуже бывает, когда верные друзья считают себя лучше других, сами того не подозревая, — ведь они черпают силу друг в друге. В этом случае их подстерегает гордыня. А потом — безразличие. Они забывают о других людях. Они не слышат тех, кто обделен дружбой. Они высокомерно отмахиваются от них...»

Фридрик не изменил своей привычке: что бы ни происходило, оказывалось в конечном итоге, что он хоть в чем-то виноват.

«То, чего я не крал, я все же обязан возвратить», — печально проговорил он.

Он поднялся, молча обнял друга и сказал напоследок:

«Надеюсь, что мы вновь встретимся: не здесь, так в другом месте».

Весла ударили по волнам, потом подняли парус, и корабль скрылся из виду. Фридрик плыл домой в Саксонию. Там его приняли хорошо, вскоре он стал архиепископом; по себе он оставил добрую память. Похоронен он недалеко от камня святого Людгера в Мюнстре.

Торвальд Кодранссон с хутора Гиль-ay остался один — изгнанник, потерявший дом, и проповедник, лишившийся паствы, человек без друзей, изгой, не ведающий, где преклонить голову.