Жители Северной Исландии на первых порах приняли Божью весть, как уже было сказано, благосклонно. По крайней мере они проявляли к Фридрику и Торвальду дружелюбное любопытство. Но вскоре их доброжелательность сменилась резким отторжением, злобными речами и желанием как можно сильнее навредить христианским проповедникам.

Торвард, сын Бёдвара Мудрого с хутора Гребень, что в Хьяльтадале, был одним из тех, кого их слова привели к крещению. Он даже построил на своем хуторе церковь, и там был священник, которого поставил служить Фридрик. Соседи-язычники попытались сжечь церковь, но убить священника, что им больше всего хотелось, они не посмели. В поджоге участвовал и брат Торварда — Арнгейр. Они вломились в церковь ночью, и Арнгейр уже собрался разжечь огонь, но дерево не хотело заниматься, и он лег на пороге и принялся дуть. Тут из темноты прилетела стрела и воткнулась прямо возле его головы. Не успел он подняться, как прилетела вторая стрела и пригвоздила его рубашку к полу. Третьей он ждать не стал и заторопился прочь вместе с остальными поджигателями.

Так Бог защитил дом Свой, напомнив людям, что в этом мире победа достается все-таки тем, кто попадает, во что целится, когда на кону стоит многое. Примечательно, что стрелы чудесным образом спасли именно ту церковь, в постройке которой принял участие такой отличный стрелок, как Торвальд Кодранссон.

Но прошло совсем немного времени, а новообращенные уже начали сомневаться в новой вере. Они знали, от чего отказались, заключив союз со Всевышним, — языческие боги выполняли их просьбы лишь эпизодически, а им хотелось, чтобы так было всегда. Да, Господь защитил Свой дом на хуторе Гребень. Он спас Торвальда от беды, когда языческая чернь хотела побить его камнями на весеннем тинге в Хегранесе. А когда хёвдинги-язычники собрали отряд и отправились в Лайкьямоут, чтобы сжечь епископа Фридрика и его людей в их доме, Он послал им навстречу стаю птиц. Перепуганные лошади понесли, язычники попадали из седел, и многие переломали о камни руки и ноги.

Однако всего этого могло и не случиться. Не выяснится ли вскоре, что длань Господня чересчур коротка? Услышит ли Он все, что говорят Ему? Все ли равны перед Ним — вдруг одним Он благоволит больше, чем другим? Заморозит ли Он на телах христиан вшей, мешающих им спать своими укусами? Спасет ли Он ягнят Энунда из Рейкьядаля суровой весной, прежде чем до них доберутся хищники? Направит ли Он корову Хленна с хутора Грязи правильной дорогой, чтобы она не увязла в болоте? И почему травы на лугу не растут у нас, христиан, лучше, чем у язычников? — спрашивали они Торвальда.

«Не поминайте имя Господа всуе, — говорил Торвальд. — Он присмотрит за всем».

«Когда?» — спрашивали они.

Они слыхали, как они с Фридриком рассказывали о многих дивных деяниях Господних, но велико было расстояние от тех торжественных словес до ежедневных хлопот каждого из них. Если мои кони падут от бескормицы — что мне с того, что Лазаря воскресили из мертвых? Если весь мой запас сушеной рыбы съедят в холодную весну, какая поддержка для меня в том, что Христос накормил тысячи двумя рыбками?

«Твои земляки, — сказал Фридрик Торвальду, — обладают многими добродетелями, но терпение среди них явно не числится. Они требуют от Господа, чтобы Он сразу же защитил их дом и все, чем они владеют. Они не желают ждать, пока сами заслужат награду».

Большинство решило посмотреть, какую такую выгоду дадут их соседям-христианам распятый Христос и пение клириков. Но при этом их поклонение языческим богам тоже ослабло; Христу и Марии они не ставили свечей, но и Тору не подносили свежего мяса; они стали почитать лишь самих себя. От таких людей всегда больше всего бед. Они сидят в своем углу, повесив голову, они портят праздники и пиры, которые призваны внести порядок в годовой цикл, дать ему стабильность и смысл, освятить его жертвоприношениями и молитвами. Они дают узам древних обычаев развязаться самим по себе, а вместе с тем распускают и человеческое сообщество, но сами не знают, как сделать так, чтобы человек человеку был в радость[27].

Те, кто все же как-то боролся за то, чтобы продолжать жить по языческим обычаям, как в прошлом жили они сами и их предки, винили Торвальда с Фридриком в начавшемся распаде. К тому же в Исландии всегда недолюбливали тех, кто знает что-то лучше других. Разумеется, простой народ охоч до новинок, но ведь всему есть свои границы, и горе тем, кто попробует заставить его — суровыми ли карами, щедрыми ли дарами — принять совершенно новое учение, новую веру. Исландцы крепко стиснут зубы, но не позволят заставить себя поклоняться тому, почитать кого они не хотят. Ведь никто не должен думать за них! Это ставило перед проповедниками немалые трудности: едва ли что-нибудь так же удручает, как говорить о добре, красоте и истине перед глухими, не ведающими разницы между сытым брюхом и спасением души. Часто Торвальду казалось, что, говоря с земляками, он блуждает в тумане, да таком густом, что нельзя сказать, струится в нем вода вверх или вниз.

Упрямство не молчит долго, оно дает о себе знать насмешками — как тот мальчонка из Лощины в Долинах, который услышал, что его мать в доме молится Тору, в то время как Торвальд на дворе проповедует людям новую веру, а он слышал их обоих. По этому случаю Торвальд сложил стих:

Насмешки и поношения быстро заходят слишком далеко, если за каждым словом стоит злой и недоверчивый разум. Недруги Фридрика и прибывших с ним людей постепенно собирались с силами. Из Норвегии пришли новости, что ярл Хакон прогнал многих попов и Христос не защитил никого; вероятно, он оказался слабее, чем утверждал Торвальд. Язычники подбадривали друг друга, строя в отношении проповедников-христиан коварные планы.

На йоль Торвальд и Фридрик отправились на пир к Орму, на хутор Маусстадир. Орм не пожелал креститься — впрочем, никто и не рассчитывал, что он сделает это. И все же отношения между братьями были неплохими. На второй день йоля их отец Кодран напился так, что уже не держался на ногах. Торвальд положил его на санки и потащил в Гиль-ау. Когда он ушел, язычники на пиру начали смущать оставшегося в одиночестве Фридрика срамными речами. «Молот Тора, — говорили они, — поднимается из его чресел, исполненный истинной мощи, а крест, который ты носишь поверх женского платья, бессильно болтается, словно уд старика».

Фридрик попросил Господа лишить дара речи тех, кто говорит такие непотребства. Но это только распалило их злость. Теперь они потребовали, чтобы епископ ел конину, как все. Но он ни за что не хотел. «Тогда пей отвар, ничтожество!» — сказали они. Но он и этого не хотел. «Тогда жри сало!» — сказали они. «Ни за что!» — ответил епископ. Тогда они придумали новую забаву: накинулись на него, заломили руки за спину, подтащили к котлу, в котором варилось мясо, раскрыли ему рот ложкой и погрузили его голову в идущий из котла пар, дабы он вдохнул мясного духа. Фридри-ка стошнило прямо в котел. Язычники рассердились на то, что он испортил им и еду, и развлечение, и захотели погрузить его головой в кипящую похлебку. Но в этот миг в зал вошел Торвальд, отшвырнул тех троих, что держали Фридрика, и освободил епископа.

Затем он достал меч из ножен и гневно стал смотреть по сторонам, словно спрашивая, не хочет ли кто-нибудь вступить с ним в схватку. Фридрик положил ему руку на плечо:

«Верни меч в ножны, Торвальд».

«Нет», — ответил тот.

«Христианин не мстит за себя», — сказал Фридрик.

«Я не за себя мщу».

«И за меня тоже не надо, — сказал Фридрик. — Во имя Христа, я запрещаю тебе биться!»

Торвальд крепко стиснул зубы, ударил мечом по деревянной балке и вышел вон. Фридрик — за ним; вслед им понеслись крики, что вот, мол, христианские псы поджали хвост и убежали, когда как раз пошла самая потеха. Когда они вышли под холодные звезды, Фридрик тихо сказал: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

Торвальд не хотел слышать, что говорит ему друг. Он был зол. Возможно, Фридрик был совершенно прав, противопоставляя долготерпение и спокойствие языческому бесчинству. Но злость, которая овладела Торвальдом и держала его мощной рукой, мешала ему согласиться с этим. Гнев переполнял его душу, он готов был уничтожить этих людей.