Идо, и после поездки в Бьяртнарборг Торвальд часто подолгу беседовал с Фридриком. Они обсуждали угрозы, на которые так богат мир, жизненные страдания и добрую надежду, таящуюся в вере. Торвальду предстояло узнать многое — в том числе и то, что он так никогда и не узнает достаточно и умрет в невежестве, ибо кто за свой краткий век сможет увидеть больше, чем малый лучик горнего света, пришедшего в мир?

Фридрик старался как только мог донести до понимания Торвальда заслуги воинов Божиих, отринувших наслаждения и пороки, развлечения и богатство, власть и почет, служащих Господу и никому более и от такого служения делающихся еще более величественными и в жизни, и в смерти.

Однажды он рассказал ему об Алексии — Человеке Божием. Алексий был рожден в Риме, от роду ему были уготованы образование, богатство и всяческие блага, а в семнадцать лет он взошел на брачное ложе с прекрасной царевной. Но в ту же ночь он попрощался с невестой, отряхнул прах Рима с ног своих, взошел на корабль и пустился в плаванье. Он прибыл в Эдессу, где хранится плащаница Господа, раздал бедным все свое имущество и семнадцать лет истово и преданно проводил в бдениях, молитвах и бедности, до тех пор, пока молва о его благочестивом житии не начала ему докучать и не привела к нему людей его отца, долго искавших Алексия по белу свету. Тогда он почел за лучшее возвратиться в Рим и искать прибежище в отчем доме — потому что никому не пришло бы в голову искать его там. Так оно и вышло: никто не узнал Алексия в доме его земного отца. Там Алексий — Человек Божий провел следующие семнадцать лет, ютился в крошечной холодной лачуге, выполнял ту работу, какую прикажут, предавался постам, бдениям, истово молился и сносил поношения от отцовских слуг, которые били его и обливали помоями. Он принимал это спокойно. А когда Алексею приспела пора умирать, во время воскресной обедни в главной церкви города раздался голос и сказал, что в следующую пятницу Человек Божий скончается в доме отца своего, и назвал тот дом. Оба царя Рима, архиепископ, и его родители, и супруга, и огромная толпа народу сошлись вместе и оплакивали Алексия на смертном одре. Тут случилось множество чудес: слепые прозрели, хромые начали ходить, бесы были изгнаны. Тело Алексия положили в золотой ковчег, который теперь стоит в церкви апостола Петра, и каждый, кто прикоснется к нему, получит то, о чем сам просит Господа.

Фридрик был многоученый человек, хороший рассказчик, в его голосе никогда не слышалось ни тени сомнения. Каждое его слово было как хорошо отшлифованный камень, занимающий свое место в доме Божием, который он воздвигал вокруг души Торвальда, бродившей между светом и тьмой.

Торвальду казалось важным все, что говорил Фридрик. Он был исполнен доверия и восторга, однако не мог просто так, без сожаления, отринуть все то, что знал и о чем думал раньше, будто изношенную одежду.

«Такая смерть, безусловно, прекрасна, — сказал Торвальд, когда Фридрик окончил рассказ. — Но зачем Алексий скрывался от своей матери? Зачем он сделал свою супругу вдовой еще при жизни? Разве они в чем-то провинились? Разве отворачиваться от родни хорошо и правильно?»

«Прежде следует слушаться Господа, чем людей, — отвечал Фридрик. — Написано: кто не оставит отца своего и мать, братьев и сестер, жену и детей, тот не может быть Моим учеником[22]. Победа Алексия тем была значительнее, что он разорвал узы природы, а эти путы — самые крепкие. Человек Божий знает, что природа зла, хотя и красива, она скрывает от наших взоров другой мир, она стаскивает дух наш с высот, она убаюкивает нас на мягкой подушке в час, когда пора трудиться. А коварнее всего природа проявляет себя в любви к женщине, в первородном грехе — тогда ее голос ласковее всего, объятия мягче всего, мед слаще всего, но под всем этим таится самое страшное искушение: чтить создание больше Создателя и Сына Его единородного».

На это Торвальд ничего не ответил. Его сознание на миг возвратилось к той поре, когда он лежал в объятиях Хельги и считал себя счастливее всех.

«Берегись женщин, Торвальд! — сказал Фридрик. — Нет испытания тяжелее, чем отказаться от женских объятий. Святой Бенедикт говорит, что проще восстать из мертвых, чем постоянно находиться рядом с женщиной и не возлежать с ней. Но именно это совершил Алексий — и тем больше его подвиг».

Торвальд спросил: «А разве не написано: плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю? Разве Алексию не надлежало зачинать со своей женой детей, которые продолжили бы его дело в грядущих поколениях? И почему Алексий закрывался в своей хижине в непрестанной молитве? Отчего он не ходил среди людей и не рассказывал им о правильном пути?»

«Всему свое время: время искать и время находить, время молчать и время говорить, время молиться и время трудиться. Алексию свое время, а миссионеру Людгеру[23] свое. Сейчас, Торвальд, настали тяжелые времена. Тот, кто сейчас сеет, не знает, что пожнет, пускающийся в море не знает, достигнет ли берега, выгоняющий стадо на пастбище не знает, не зарежет ли волк его овец, имеющий детей не знает, не лишится ли их во время голода. Дружба ничего не стоит, брат поднимает руку на брата, мать пожирает своих детей, несправедливость бесчинствует, множатся руины, лед не тает под солнцем, рыбы лазают по деревьям, а птицы ныряют в пучину морскую. Все гибнет в видимом мире, вещи торопятся к своему концу быстрее ветра, mundus senescit[24].

А невидимое глазу никогда не меняется, Торвальд. Для Господа один день — как тысяча лет, и скоро будет тысяча лет с тех пор, как Христос пришел в мир. Ныне дрожит всякая тварь, превеликая буря поднимается от пределов мира и вырывает с корнями все народы, и низвергает властителей во прах, и дробит их кости, и сметает их в глотку Хель[25]. Когда во время шторма ты лежал на корабле и не мог шевельнуться, Бог дал тебе разумение, что сила твоя ничтожна, а корабль — не спасительный ковчег в пучине погибели и бренности, а лишь утлая скорлупка. Но пусть погибнут небо и земля — слово Божие останется нерушимо. Есть такой ковчег, что не разобьется в бурю и не потонет при потопе, Торвальд, и ты взошел на борт его, ты крещен Святым Духом и огнем. Сейчас время для трудов, Торвальд, и ты окажешь мне помощь, ты протянешь свою сильную руку и понесешь в ковчег, во святую церковь, всех тех, которые до сих пор блуждают во мраке, гонимые бурей. За дело, Торвальд.

У нас мало времени, ибо мир стареет...»

Черты лица у Фридрика были резкие, волосы черные и пышные, глаза сверкали, как острые ножи; он был еще не стар годами, но в момент этой проповеди казался мудрым пророком, идущим через поток вечности.

«Я всего лишь воин...» — начал Торвальд.

«Ты воин, — согласился Фридрик, — и тебе кажется важным, что ты лучше других обращаешься с мечом, ибо оружие дает тебе власть над жизнью и смертью. Но никто не защитит тебя от измен и лжи, кроме одного лишь Господа, который хочет, чтобы ты служил Ему, и отводит тебе большую роль в Своем воинстве. Его благословение пребывает с тобой с тех самых пор, как Он послал ангела к тебе в ущелье, когда ты был еще ребенком, дабы посеять в твоей душе зерно истинной любви. Он вырвал тебя из плена порочной женщины, Он удержал на плаву твой корабль во время бури. Он научил тебя обращаться с луком и мечом, чтобы ты мог выжить в мире, полном оружия. Он избавил тебя от стяжательства, чтобы добытые тобой деньги послужили благим целям. Он направил тебя на встречу со мной и дал мне окрестить тебя, дабы мы вместе поехали на твою родину и отвратили твоих соотечественников от греха и ада. Ты станешь исландским апостолом, тебя убоятся бесы, тебя благословят люди. Народ, блуждающий во мраке, увидит великий свет».

«Я не красноречив, — сказал Торвальд, — и знаю мало. Но я знаю свой народ. Они засмеют меня — кто я такой, чтобы они поверили мне?»

«Я поеду с тобой, — сказал Фридрик, — я вложу слова тебе в уста и буду учить тебя, пока ты не узнаешь всего, что нужно. И не проси Господа послать вместо тебя кого-нибудь другого, Торвальд, ибо нельзя бежать с поля битвы, на которое тебя призвал Господь».

Они оба замолчали. Однако Фридрик еще не все сказал. Он тихо произнес три слова, которые прозвучали совсем иначе, нежели его предыдущие тирады, — словно шелест листьев после грозы: «Господь выбрал тебя». Эти слова сбежали с его уст как вода со склона.

«Но почему я? — мысленно спросил себя Торвальд и сам же ответил: — А почему бы не я?»

Вскоре Торвальд увидел сон. Снилось ему, что он приехал в Исландию и стоит высоко на вершине горы, а внизу большая толпа народу, все, кто живет в Исландии — отец и брат, Брингвет и мать, Хельга и Грис, и Торд Иллутасон, которого он убил, и Снорри, которого он пощадил, и вожди, и бонды, и рабы. Все взирали на него, а он стоял подсиним небом, и солнце было больше и яснее, чем ему когда-либо доводилось видеть, и играло на его белых одеждах, и сверкало на золотом кольце с синим камнем у него на пальце. Но наибольшее сияние исходило от деревянного креста в его руке: он был как самый яркий светильник. Слова струились из его уст, и такими грозными они были, что люди падали на колени, простирали к нему руки и кричали: «Заступись за нас, ибо мы навлекли на себя гнев Божий, смягчи Его неистовство, и мы будем послушны тебе». Затем с неба к нему сошла лестница, сделанная из света, и услышал он, как голос сказал: «Сегодня будешь ты говорить со Мною, сын Мой!» И по лестнице к нему спустилась Мария, Матерь Божия, сестра Брингвет, Мария из Эйкарбриггьи, улыбнулась ласково, подала ему руку и повела по небесной лестнице. Они шли все выше и выше; постепенно смолкли голоса внизу, и в нем укрепилось мужество, сомнения развеялись — он знал, здесь, в горних высях, не может быть ничего, кроме радости.

«Я как будто всегда ждал, что это случится», — рассказывал Торвальд своему другу Фридрику. Он не знал, что о снах своих лучше молчать, дабы наверняка от них была польза; а тот, кто рассказал свой сон, утратил власть над ним, и нет гарантий теперь, что этот сон поможет ему.

«Это великий сон, — сказал Фридрик, — и если он сбудется, Господь пребудет с нами». Так он сказал, но в глубине души почувствовал обиду. «Господи, — подумал он, — почему Ты посылаешь такой сон новообращенному, а не мне, служащему Тебе дважды семь лет?»