Считается, что Торвальд, викинг-добродей, был настолько любим народом, что это не только помогло ему самому выбраться из темницы некоего герцога, но и вызволить оттуда конунга Свейна Вилобородого. Однако это неправда. Исландцы жили вдали от центров мира, и тем более велико было у них искушение приписывать своим землякам участие в важных событиях, в которых они все решали за конунгов; впрочем, так оно бывает и сейчас.

Но нам доподлинно известно, что Свейн послал Торвальда Кодранссона на встречу с хёвдингом Бьяртнарборга на реку Саксэльв[21]. Одни называют этого хёвдинга Баурдом, а другие — Буриславом, смотря по тому, относят они его к скандинавам или к вендам.

Нам не многое известно о нем, как и о множестве других вождей, правивших в глуби материка, куда не заходили исландские корабли, везшие людей любознательных, памятливых и беспрестанно слагающих стихи. Их землякам вечно приходилось хлопотать, чтобы эти правители и после смерти не спихивали друг друга со скрижалей истории, как они пытались делать это при жизни.

Иные превозносили Баурда за его решительность, мудрое правление и удивительное послушание, которого ему удалось добиться от своих подданных. Это лишний раз доказывает, что у великого властителя всегда много сторонников, даже если сам он — человек прескверный, и со временем всем начинает казаться, что он-то как раз и обладал некими средствами, чтобы выжить в изменчивом мире, там, где больше никому не под силу. Безусловно, у Баурда кое-какие средства были, но кому же они шли на пользу? Говорят, что у дворца Баурда в Бьяртнарборге был колодец с самой лучшей водой. Возле него стоял стол, а на нем золотой кубок, из которого пить мог всякий, кто только пожелает. Этот кубок никто не осмеливался украсть, да это было бы немыслимо; глазам каждого, кто отряхивал капли с бороды и поднимал взор от колодца, представало ужасное зрелище: на крепостных стенах возвышались виселицы и столбы, на которых корчились в муках воры, развратники, вымогатели, заговорщики и прочие, кто пришелся Баурду не по нраву. Иные из них были повешены за руки, иные — за два пальца, иные за ноги, иные — за детородные органы, а иные посажены на острые колы, которые медленно, но верно и мучительно вонзались все дальше в их внутренности.

Этого-то хёвдинга Свейн и хотел заполучить в союзники против своего отца Харальда. Он снабдил Торвальда щедрыми дарами для Баурда, но при этом предупредил, что с некоторыми посланниками, приходившими к нему, Баурд обошелся скверно. Один из них, войдя к конунгу, забыл снять перед ним шапку — Баурд велел схватить его и прибить ему шапку гвоздем к голове. Другой привез для Баурда вино в бурдюке, а вино за время пути прокисло, и его утопили в выгребной яме. Так что Торвальд, сказал Вилобородый, вправе отказаться от этой опасной поездки. Но Торвальд перед этим недавно крестился и полагал, что зло убоится ново-крещенного. Поехал с ним и Торстейн — по простоте душевной, которая иной раз заводит исландцев в их блужданиях по миру на самую грань. А если там их настигает конец, они думают: «Разве мне было суждено другое?»

Они прибыли в страну Баурда и на рубеже предъявили грамоты со своими полномочиями. Воины посмотрели на них злыми взглядами и отрядили двух человек, чтобы сопровождать их кратчайшим путем до Бьяртнарборга. Эти попутчики не общались с гостями, и все молчали по дороге через лес, даже Торстейн. Чем ближе к резиденции Баурда, тем чаще становился лес — и тем сильнее сгущалась тишина вокруг них.

«Я больше не слышу птичьего щебета, — сказал Торстейн своему другу как-то вечером, когда они расположились на ночлег. — Здесь даже ветер дохнуть боится».

Бьяртнарборг показался приятелям большим городом. Глубокий ров, вырытый вокруг него, наполнен водой из реки Саксэльв, за ним вздымаются высокие и прочные крепостные стены, на них через каждые сто саженей стоят башни с мощными, обитыми железом дверьми, а над ними — каменные арки. Улицы прямые, широкие и чистые, словно дворцы. Горожане сыты и хорошо одеты. Никто не сидит сложа руки: или ремесленничает, ими торгует.

Никто не выразил удивления или любопытства, завидев гостей, все лишь вежливо здоровались, но ни о чем не спрашивали; казалось, местным жителям не требовалось даже переговариваться между собой. Приятели заметили виселицы и столбы на крепостной стене, смотрящей на реку, но не увидели на них людей — и посчитали это добрым знаком.

Огромный дворец Баурда был построен из тесаного камня черно-серого цвета, окна были узки, и поэтому он казался слепым чудищем, навострившим уши-башни; с этих башен хорошо просматривалось передвижение людей близ города. Множество дверей распахивалось перед Торвальдом и его спутниками, и вот они вошли в зал, где на троне восседал Баурд — долговязый человек в длинном одеянии, чернобровый, бледнолицый, глаза навыкате, лицо книзу сужающееся. Они приветствовали его, Торвальд поднес Баурду дары — золото и серебро, а затем изложил предложение конунга Свейна. Баурд погладил бороду — длинную и редкую. Они не понимали, по нраву ли ему такой союз. Когда Торвальд завершил свою речь, Баурд сказал, что вновь встретится с ними за ужином, и велел проводить посланников в их комнаты.

Вечером они сидели за его столом, разомлевшие от вина и свиного жаркого. Баурд говорил мало. А хозяйка дворца — еще меньше; она сидела с ними, на голове у нее был высоко повязанный платок, а на шее — тяжелая золотая цепь. Торстейну это сборище показалось унылым, и он принялся повествовать о своих подвигах на море и на суше. Торвальд молчал. Баурд оживился лишь тогда, когда Торстейн стал рассказывать, как они с товарищами гнали сконского ярла через пол-Швеции.

«Пошли мы, — говорил Торстейн, — в разведку и увидели ярла с его людьми, но нас разделяла преширокая река. И тут мы видим: ярл стоит на коленях на берегу реки и задувает огонь. Тут тучи вышли из-за месяца, нет, то есть месяц из-за туч, и все стало совсем хорошо видно. Я попросил Торвальда одолжить мне лук и пустил стрелу через реку, а она вонзилась ярлу прямо в задницу, прошла навылет и вышла изо рта».

Лицо Баурда расплылось в улыбке. «Хорошо же он получил по заднице, пусть и невеликим копьем», — сказал он. Тут Торвальд заметил, что Вилобородый потому хочет заключить союз с Баурдом, что славны его воины в сражениях.

«Мои люди, — сказал Баурд, — отличные воины. Когда они бились с богемским конунгом и им пришлось отступить из-за численного перевеса противника, тех, у кого раны были спереди, я наградил серебром, а тех, у кого сзади, — оскопил и посадил на кол».

Торстейн сказал, что нигде не встречал такой чистоты, как в Бьяртнарборге, и чтобы жители были так здоровы и богаты.

«Хороший конунг, — ответил Баурд, — не потерпит в своем королевстве нищеты и болезней».

«Золотые слова, — сказал Торвальд. — А как же вы изгоняете из страны это зло?»

«Я повелел построить к востоку ото рва длинный дом, — отвечает Баурд, — и пригласить всех больных, слепых, хромых, дряхлых и хилых, всех бедных и нуждающихся туда на пир. Никто из них не заставил себя долго ждать, каждый ел и пил вволю. После трех дней пира я спросил моих гостей: не хотят ли они, чтобы я избавил их от забот и невзгод, болестей и хворостей, бед и горя. Они обрадовались и сказали: «Хотим!» Тогда я велел запереть дом и поджечь. Все сгорели, и с тех пор в моей стране нет несчастных».

Тут, как и следовало ожидать, гости примолкли. Баурд попеременно бросал взгляды на каждого из них и поджимал верхнюю губу в ухмылке; он имел сходство с большим котом.

«Ты, Торвальд Исландец, — сказал он, — пришел сюда и хочешь лестью выманить у меня согласие помочь Свейну войском. Но ты не один такой: две недели назад приходил сюда посланник его отца Харальда и хотел купить мою поддержку против Свейна».

«И что вы ему ответили?» — спросил Торвальд.

«Я его на кол посадил, — ответил Баурд. — Тут на виселицах гнили несколько заговорщиков, а посланнику Харальда это не понравилось, и он стал морщить нос. Я и велел наточить для него кол повыше, чтобы до него смрад не долетал, потому что гостей оскорблять нельзя... Честно говоря, надоели мне эти посланники. Почем я знаю, может, они пришли разнюхать, какова моя дружина, или мутить моих подданных против меня?»

Торвальд со товарищи не знали, что и ответить. Баурд встал, пообещал на следующее утро дать ответ на предложение конунга Свейна и пожелал им доброй ночи.

Товарищи вошли в комнату и услышали, что дверь за ними запирают снаружи. Они молча переглянулись. Оба тотчас подумали, что наутро их не ждет ничего, кроме жуткой смерти на колу или виселице, но как ни странно, больше всего они испугались не самих мук, а того, что никто так и не узнает об их судьбе. Посоветовавшись, они решили, что самое худшее — просто сидеть и ждать своей участи. Комната, куда их поместили, находилась — судя по горящим внизу огням — слишком высоко, чтобы думать о прыжке из окна. Но под кроватью они обнаружили длинную веревку и так обрадовались этой находке, что им не пришло в голову спросить себя, почему она там оказалась. Они привязали веревку к кровати, выкинули конец из узкого окна, через которое Торстейн едва протиснулся, и стали спускаться вниз. Но не успели они ступить на плиты двора, как набежали вооруженные люди, зажали их щитами, так что они не смогли шевельнуться, схватили и связали. Стражники молча повели их во дворец и вниз по винтовой лестнице и привели в большую темницу, где был полный набор пыточных инструментов — дыбы, колеса, хлысты, пруты и клещи, клетка с шипами и ошейники для удушения.

Здесь их поджидал, злорадно улыбаясь, конунг Баурд. Он велел стражникам уйти, потом снял со стены факел, приблизился к своим гостям, сидящим связанными на скамье, и ткнул в них факелом, так что едва не опалил им волосы и бороды.

«Псы вероломные, — заорал он, — поправшие законы гостеприимства! Волки во святилище моего справедливого королевства! Прихвостни Свейна и Харальда, обманом желающие отнять у меня Бьяртнарборг! Завтра вас посадят на кол!»

Баурд ждал, что они начнут просить пощады, но друзья молчали.

«Что для вас смерть?» — спросил он.

«Одно лишь благо, — ответил Торвальд, выпрямившись, насколько позволяли его путы. — Я христианин, и меня ждет ласковый приют у Христа моего и матери Его Марии в Господнем раю».

Эти слова развеселили Баурда.

«Не будет этого ничего, Торвальд-христоболван! Не такой уж я недоумок, чтобы позволить тебе умереть за один день — даже если этот день покажется тебе бесконечным. Нет, пока мы оба живы, ты будешь сидеть в этом узилище, и каждый день я буду изобретать для тебя новую пытку. В один день ты будешь бит шипастой плетью, в другой крысы обгложут твои руки, в третий тебя растянут на колесе, в четвертый подвесят за большие пальцы над дымом, в пятый будут жечь каленым железом, в шестой ты будешь лежать на шипах с мельничным жерновом на брюхе, в седьмой будешь пить вместо причастия мочу, и придет день, Торвальд, когда ты пожелаешь, чтобы ты никогда не рождался, никогда не жил и никогда не слышал о Христе, сыне Марии, и ты отречешься от него и скажешь: «Тебя я знать не хочу, а твою потаскуху мать осуждаю».

«Господь — пастырь мой, — сказал Торвальд. — Я не отступлюсь от Него».

«А ты, Торстейн, — спросил Баурд, — что думаешь о своей смерти?»

«Я думаю, что умереть — это совсем неплохо, — ответил Торстейн. — Только жаль, что одного я не успел».

«И что же это?»

«Я не успел переспать с твоей женой, Баурд. Просто стыдно, что такой цветок, такая пряная трава чахнет в этом вонючем городе, оттого что у тебя духу не хватает поливать ее как следует».

Баурд долго сотрясался от смеха.

«Торстейн, — сказал он, — ты наш человек! Я закую тебя в ножные кандалы, чтобы ты далеко не убежал, а на голову тебе сошьют шапку с бубенцами. Она будет знаком высокой должности: ты станешь моим придворным шутом и будешь управлять смехом у меня на пирах. Тебе будут давать вволю выпивки и позволят вскакивать верхом на жен всех тех, кого мне нужно унизить, лучше всего так, чтобы они видели. Но лучшей потехой для нас будет вот что: ты станешь палачом этого своего приятеля. Мы будем каждый день приходить сюда и обсуждать, какая пытка ему нынче предстоит, а ты будешь махать кнутом над его головой и раскалять железо, и точить для него шипы, и мочиться в его кружку, и выпускать крыс из клетки...»

Баурд шагал взад-вперед с пеной на губах. В конце концов он остановился возле Торстейна, скорчившегося на лавке, и заговорил, обращаясь к нему, быстро, почти доверительно: такую радость доставляла ему мысль о потехе, предстоящей им обоим. И тут случилось то, на что рассчитывают все, кто попал в передрягу, — что дьявол предаст своего ученика. Когда Баурд приблизился, Торстейн съежился, и конунг встал возле него, наклонив голову. В этот момент Торстейн резко распрямился и врезал Баурду головой по челюсти; тот не устоял на ногах и, падая, ударился головой о столб и потерял сознание. Торстейн тут же скатился с лавки, докатился по полу до острого края каменной плиты и перетер свои путы. Затем он развязал Торвальда. Друзья связали Баурда и уж затем привели его в чувство.

Торстейн стал дразнить конунга срамными словами и грозился испробовать на нем его собственные орудия пыток, но Торвальд уговорил друга не терять время. Они потащили конунга за собой вверх по лестнице, держа у его горла тесак. У дверей заставили позвать стражу, приказали привести коней и принести седла. Люди Баурда подчинились; в любом случае ничего хорошего их не ждало: они знали, что, если их правитель останется жив, он велит убить каждого, кто был свидетелем его позора.

Торстейн и Торвальд привязали Баурда на спину коню, приказали опустить подъемные мосты и умчались в лес. За ними никто не погнался.

Торстейн спросил: «А с этим нелюдем что делать будем? Может быть, конунгу Свейну будет приятно получить его в свое распоряжение?» Торвальд ответил, что теперь, когда они в безопасности, следует пощадить Баурда. Торстейн ничего на это не ответил, но тут же резким движением, схватив конунга за бороду, задрал ему голову и перерезал горло. Злая черная кровь низверглась потоком по гриве коня.

«Поступить так с ним — это справедливо», — сказал он.

Когда они возвратились в Эйкарбриггью и Торстейн описал все то, что им довелось пережить, конунг Свейн спросил его, не испугался ли он, оказавшись в пыточном застенке Баурда.

«Я не знаю, господин, — ответил Торстейн, — что такое страх. Но когда он перечислял нам с Торвальдом всякие пытки, зловеще хохоча и исходя слюной, то меня прямо-таки жуть взяла».

Свейн Вилобородый поднял рог и торжественно произнес:

«Получишь ты дополнение к имени и будешь отныне называться Торстейн Жуть».