Торвальд и его спутники сошли на берег в Дании и проследовали в город Хедебю. Там они увидели такое множество домов, что у них захватило дух (хотя они не подали виду). В городе были деревянные мостовые; по улицам ходило множество народу, и все так кричали и шумели, что можно было подумать — здесь каждый день собирается тинг[19]. Псы облизывали миски и рылись в мусорных кучах, из нужников тянуло вонью. Здесь много пили, и хватало доступных женщин, но друзья не позволили себе пуститься в разгул. Здесь был большой торг: пушнина и кость, кожи и сушеная рыба, смола и соль, кадки и кружки, янтарь и оружие. Здесь выкапывали ямы в земле, разжигали в них огонь, клали в горячие угли мясо, лук и капусту и прикрывали раскаленными камнями. Такой способ готовки пришелся по вкусу Торстейну, охочему до новинок.

Надо ли говорить о том, что серебро Торвальда истратилось быстро! Он доверял всем, он был беззащитен перед любезностью и хитростью купцов, он не умел торговаться, внимательно выслушивал, как купцы расхваливают предлагаемую ему вещь, а недостатков ее не замечал и не искал. Также он был щедр к калекам, лишившимся ноги или руки в сражении, которые пытались прокормиться крохами со столов жителей Хедебю. Неужели «хорошее» серебро Кодрана тоже было недоброй добычей, которая не пошла впрок? Неизвестно.

Произошли одновременно два события. Торвальд понял, что деньги его ослепляют, и увеличивать свое состояние он совершенно не умеет; та же часть казны, которую он отдал Торстейну, подросла вдвое. Торстейн быстро научился покупать в деревнях коней и продавать втридорога воинам, которые приезжали в город с добычей; при этом умел сперва подольститься к ним, подпоить их, а порой предлагал им меняться ножами или мечами — и всегда оставался в выигрыше. Это обеспечивало ему деньги и хорошее снаряжение для Торвальда, которому скоро наскучило сидеть в Хедебю и отгонять от себя здешних потаскух.

Вышло так, что побратимы познакомились со Свейном, прозванным Вилобородым. Он называл себя сыном датского конунга Харальда, сына Горма. В свое время Харальд выгнал Свейна из дома, назвав его вором и смутьяном. Гораздо позже Свейн отплатит отцу той же монетой и прогонит его из своего королевства. В год знакомства с Торвальдом и Торстейном он много времени проводил в военных походах, и дружинники, по обычаю викингов, называли его конунгом. Свейн Вилобородый хорошо принял друзей, и они вступили в его дружину.

Каким образом Торвальд Кодранссон снискал уважение в дружине Свейна Вилобородого? Куда неслось это войско с яростными кличами, призванными заглушить в сердце страх смерти, где рассекали они кольчуги, разбивали щиты, ломали носы и ключицы, отрубали врагам руки, протыкали им животы, вцеплялись им в горло, крушили и жгли? Да не все ли равно; в тот век, как и во многие другие, разыгрывались тысячи тысяч битв, и все они сейчас — совершенно справедливо — позабыты. Разве что какой-нибудь богатырь перед началом сражения или перед собственной гибелью изрек слова, которые всем запомнились. Впрочем, эти слова могли быть сказаны гораздо позже, когда наш участник сражения наконец сообразил, что ему следовало сказать в минуту смертельной опасности, или вообще их просто кто-то позже придумал.

Ни одна крылатая фраза не слетела с уст Торвальда во время его участия в военных походах. Он получил под свое командование отряд отнюдь не благодаря красноречию. Он не подзадоривал товарищей перед битвой, расписывая ожидающую их роскошную добычу. Он ничего не говорил и о грядущей славе и почете. Он обращался к ним с громкими и ясными словами: «Вперед, мои люди!», затем указывал дорогу взмахом меча и сам первый шел по ней. В этих скупых словах и во всем его облике таилась сила, которая преодолевала все колебания в зародыше; он простирал вперед руку и бросал дружину вперед своей волей и двигал ею, как ветер — волнами.

Но этого не случилось бы, если бы викинги Свейна Вилобородого прежде не видели Торвальда в ближнем бою. Пусть другие предпочитают боевому искусству глупую ярость и неоправданно быстро растрачивают силы, пусть они скрещивают сталь со сталью, затупляют клинки широкими ударами, которые корежат шлемы и ломают щиты. Торвальд дразнил и раззадоривал противника непоколебимым спокойствием, он всегда ждал подходящего момента, сам помогал ему родиться в гуще битвы, а потом набрасывался на врага, подобно льву, и тот глазом моргнуть не успевал, как падал замертво.

Торвальд никогда не говорил о своих подвигах, предоставив это делать другим. В число этих других не входил его побратим Торстейн: у того по вечерам, когда воины пили пиво и похлопывали женщин по задам, всегда находилось вдоволь рассказов о себе самом. Его сражения частенько кончались тем, что, когда все оружие было изломано, кто-нибудь из врагов вцеплялся зубами в его плечо или в руку и откусывал столько плоти, сколько мог отхватить. Но Торстейн вел себя мужественно — вырывался, бил яростного врага кулаком, ломал ему нос и выбивал зубы, так что они дождем падали в траву, а бывало, пальцами раздирал ему рот от уха до уха.

«После этого его уж точно девушки целовать не станут!» — говорил Торстейн.

Торвальда любили, и никто не смел упрекнуть его за, как считалось, чудачество: половину своей военной добычи он тратил на выкуп пленных, особенно женщин, и помогал им добраться до дому.

Все началось, когда войско Свейна Вилобородого вторглось в Саксонию. Лагерь дружинники Торвальда устроили в городе под названием Эйкарбриггья. Как-то они вернулись туда из набега и принесли с собой добычу: серебро, медные и янтарные изделия, а также привели связанных вереницей мужчин и женщин, которых собирались продать в рабство. Вечером они устроили на рыночной площади пир, который сопровождался жеребячьим хохотом, сальными рассказами, хвастовством, обжорством и жуткими попойками; местные жители спрятались от них за крепкими запорами и молили Бога избавить их от этой напасти.

Торвальд не был охотником до пиров, но не презирал развлечения своих дружинников. А может быть, в тот вечер лежать одному в постели было ему еще менее приятно, чем бродить по площади и общаться с товарищами по оружию. Туда он и направился — и увидел, что один из викингов схватил молодую пленницу и тащит к длинному столу под стеной дома, на которой пляшут колеблющиеся отсветы костров на площади. Викинг повалил женщину на стол со словами: «Лежи спокойно, сука, а не то глаза выколю вот этим ножом!» Маленький мальчик подбежал к ним с громким плачем и попытался стащить викинга со своей матери, но насильник отпихнул его ногой. Никто не счел это происшествие достойным внимания, кроме Торвальда и еще одного человека, который в тот миг вынырнул из прохода между домами. Торвальд подбежал, вцепился руками в плечи викинга и отшвырнул его, как есть, со спущенными штанами, и тот шлепнулся голым задом прямо в навозную жижу. Он поднялся с яростным криком, готовый лопнуть от злости, потрясая в воздухе ножом, но Торвальд успел раньше: выхватил из-за пояса секиру и разбил ему голову; и из черепа вытекла каша, которая так по нраву Одину: мозги с кровью.

Викинги повскакивали с мест и стали спрашивать, отчего он так сурово обошелся с их товарищем.

«Он себя слишком буйно вел, — ответил Торвальд, — и не спросил, может, я эту женщину хотел оставить себе?»

Викинги, ворча, вернулись к своим кружкам; знать, что смерть их товарища не будет отомщена, им было не по нраву, но ссориться с Торвальдом никому не хотелось. Торвальд сказал несколько слов обиженной женщине и ее сыну, но, когда они хотели поцеловать ему руку, сделать этого не позволил.

Человек, который стоял в отдалении и видел все происшедшее, звался Фридриком; он был священником в Эйкарбриггье, и все звали его не иначе, как Фридрик Епископ. У него было разрешение от Свейна Вилобородого проповедовать дружине слово Божие — если кому-нибудь захочется слушать. Свейн был скорее всего далек от веры, однако считал неразумным делать Христа своим врагом, ведь многие могучие конунги почитали его и носили его знаки. Однако не хотелось ему и покупать расположение Христа, окрестившись самому, как поступили некоторые его предки, в частности, его отец Харальд, сын Горма.

На следующий день Фридрик пришел к Торвальду — поблагодарить его за спасение женщины и мальчика. Также ему не терпелось узнать: отчего глава викингов решил проявить милость?

«Милость? — переспросил Торвальд, будто не понимая этого слова. — Я просто поступил правильно».

«Это верно, — ответил Фридрик. — Но я знаю, что ты язычник, родом из Исландии. Кто научил тебя отличать правильное от неправильного?»

«Я не хочу прослыть низким человеком», — сказал Торвальд.

«Ты доблестный человек, — сказал Фридрик. — Ты считаешь, что глумиться над беззащитными не пристало. Но ведь ты пошел еще дальше. Я знаю, что утром ты выкупил эту женщину и позволил ей уехать домой. Отчего?»

«Иначе я сделал бы только полдела», — сказал Торвальд.

Позже, когда между ними установились доверительные отношения, он рассказал Фридрику, что в тог вечер он как наяву увидел перед собой уже однажды виденную картину, действующими лицами которой были он сам, Брингвет и его отец. Это видение следовало разбить, уничтожить — он сам не знал почему. Наверное, в тот миг просто не было другого пути вновь повернуть в правильное русло мир или хотя бы его малую часть.

Фридрик про себя подумал: этот исландец избегнет адского пламени. Но он не пытался просветить предводителя викингов рассказами о великолепной и безбрежной власти Господа. Он уже достаточно долго проповедовал христианскую веру, чтобы знать, что такие речи вызывают больше вопросов, чем может разрешить сотня клириков. К тому же он знал, что неподготовленным викингам рассказ о том, что Христос победил весь мир, дав распять себя на кресте, казался отъявленным вздором. Проповедники пытались скрыть это неудобство и говорить как можно больше о Царе Небесном, сидящем на престоле в великой мощи и славе, и как можно меньше — об агнце Божием, который избавит мир от грехов, отправившись на заклание. У Фридрика был свой способ приобщения людей к учению Христа: «Если язычник попросит тебя показать ему свою веру, своди его в церковь».

Церковь в Эйкарбриггье воздвигли немногим спустя после того, как Карл Великий крестил саксов огнем и мечом. Помещение было невелико, убранство небогато, так как церковь часто грабили, воздух не был напитан благовониями, пение было некрасивым и нестройным, у алтаря горело всего две свечи, прихожане были малочисленны и бедно одеты. И все же эта церковь была самым большим зданием, куда доводилось заходить Торвальду Кодранссону. И это было единственное пение, которое он слышал, если не считать непристойных песенок и невнятных молитв. Он никогда не видел, чтобы безоружный был наделен такой властью, как Фридрик, который своими молитвами-чарами и простертыми руками двигал своих приспешников, словно ветер — траву: то валил их на землю, то поднимал на ноги, то повергал этих несчастных в ужас, то возжигал в них искру надежды. По правде говоря, Торвальд шагнул в какой-то другой мир — но, как ни странно, он казался ему знакомым: так люди во снах путешествуют по странам чудес и ничему не удивляются.

Когда они с Фридриком по окончании службы прошли к боковому входу, взгляд Торвальда упал на образ Марии с Младенцем, стоявший на высоком столбе. Ему не нужно было объяснять, Кто это. Это деревянное изображение не украшали серебром или драгоценные камни, но вырезано оно было с большим искусством и искренней верой. Это Торвальд смог разглядеть хорошо, потому что из высокого окна на лик Девы падал солнечный луч и делал Ее улыбку одновременно грустной и лукавой, далекой и знакомой. Пречистая Матерь смотрела сверху на предводителя викингов — и на Своего Сына, который спокойно сидел у Нее на коленях, словно не подозревая, что ждет Его в мире людей; в этот момент в сознании Торвальда слетел покров с другой картины: как сам ребенком сидит на коленях у Брингвет, которая напевает ему: «Хвала тебе, жизнь наша, и радость, и надежда, к тебе поднимаются вздохи наши из земной юдоли. Обрати свой милосердный взор на нас и яви нам благословенный плод чрева твоего. О clemens, о pia...[20]».

Торвальд стоял долго, все не мог оторвать взгляда от образа на столбе. Фридрик часто обнаруживал в страстном почитании нищими духом святых образов идолопоклонническую ересь; они путали мертвую материю с вечными истинами, они чтили Матерь Божию, видели в Ней всех женщин, но забывали Ее Сына. Но у Торвальда он ничего такого не почувствовал. Фридрик сказал:

«Эта церковь мала и бедна. Но она — дом Господень и врата Царствия Небесного, как и тысяча других церквей, воздвигнутых за тысячу лет. Знай же, Торвальд, что вся слава, все богатство и все подвиги — лишь пепел и тлен по сравнению с обретением в сем доме прибежища и просветления. Лишь для зла вы, викинги и воины, грабите и сжигаете беззащитных, бессмысленно укорачиваете друг друга на голову. А мы, Божии люди, епископы, клирики и монахи, объединяемся в свои войска, сила Христова — наши доспехи, наши молитвы и службы — огненные мечи, коими мы машем над тысячью голов злобного дракона, имя которому дьявол и сатана и которому суждено быть закованным в цепи и низринутым в бездну и запечатанным...»

Вдруг Фридрик умолк. Он вспомнил, к кому обращается и как мало этот викинг способен понять, рассердился сам на себя — и вместе с тем удивился: Торвальд стоял на месте, и ему, казалось, нравится слушать слова, значения которых он не вполне понимал.