Торвальд и Торстейн часто смотрели с завистью вслед сыновьям хёвдингов, которые отправлялись с оружием и товарами за море, где их ждали приключения и славные победы. Сами они тоже мечтали о совсем иной участи, нежели сидеть у родительского очага и покидать родной хутор только для того, чтобы посмотреть, где пасутся кони или какие товары привезли корабли. Но пока их жизнь была однообразна: они слишком хорошо знали, что будет с ними и на следующий день, и в следующую осень. Торвальду после того, как Хельга Красавица вышла за Гриса и переехала к нему в Гейтаскард в Лангадале, все дни казались мрачными, чересчур долгими...

Торвальд и Торстейн рвались в далекие края, но их отцы помогать им в этом не спешили — может быть, жалели деньги, которые пришлось бы дать сыновьям, а может быть, просто не хотели перемен в своей собственной жизни. В роду Торда, отца Торстейна, никто не ездил дальше, чем в Скагафьорд, с тех самых пор, как его дед во времена Ингимунда Старого приехал из Норвегии; крепкий хозяин, он хотел, чтобы сын пошел по его стопам, вел хозяйство на хуторе и занимался овцами. Тем не менее Торд все же уступил просьбам сына и пообещал дать денег на поездку. Но упрямство Кодрана сломить было сложнее, он не собирался уступать ни на шаг.

«Напусти на папашу твою родственницу-ведьму!» — советовал Торстейн.

По сравнению с теми планами, что порой приходили Торвальду в голову, это было не таким уж скверным.

Торвальд воспользовался советом друга, как только Тордис с Вещуньиной горы в очередной раз приехала погостить в Гиль-ay. Он подошел к ней, когда рядом никого не было, и как на духу поведал о своих отношениях с отцом — впрочем, о многом она и сама догадывалась. Она выслушала его дружелюбно, пообещала обсудить все с Кодраном, но добавила:

«Родич, ты удачлив, и все же мне сдается, что твоей жизни угрожает опасность и будет еще долго угрожать».

Вечером Тордис завела речь о Торвальде с Кодраном.

«Я знаю, — сказала она, — что отношения с сыном у тебя неважные. Но сейчас мой совет таков: будь к нему добрее».

«Почему?» — спросил Кодран.

«Я вижу, — ответила Тордис, — что он прославится больше, чем все остальные твои родичи, и станет великим человеком».

«Ну это твое мнение...» — сказал Кодран, растягивая слова, словно не хотел больше слушать.

«Я знаю, — продолжила Тордис, — что Торвальд хочет уехать за море со своим другом Торстейном. Отпусти его и снаряди как следует».

«У этих простачков все из рук уплывет», — сказал Кодран.

Пришлось уговаривать его еще и еще. Но так как Кодран привык прислушиваться к словам Тордис (да к тому же после убийства Торда Иллугасона отношения отца и сына изменились в лучшую сторону), он в конце концов согласился, что она более права, чем ему хотелось бы признавать. Кодран погладил бороду и сказал:

«Конечно, я дам Торвальду немного серебра».

«Сколько?» — спросила она.

Кодран показал ей кошель и попросил взять, сколько нужно.

Тордис посмотрела на серебро и сказала:

«Я не приму для него этих денег».

«Что ты находишь неладного в этом серебре?» — спросил Кодран.

«Часть этого серебра ты силой или произволом отобрал у людей в качестве виры, а часть скопил нечестными ссудами и ростовщичеством. Такое серебро — плохой попутчик юноше, который по натуре справедлив и мягок».

Тогда Кодран принес другой кошель. Тордис взяла для Торвальда три марки[17] серебра, а остальное отдала обратно Кодрану. Он спросил, почему она хочет взять для его сына именно эти деньги.

«Потому что они достались тебе честным путем, — ответила Тордис. — Ты унаследовал их от отца».

Торвальд рассказал Брингвет о разговоре Тордис и отца. «Пусть все будет к лучшему», — сказала она еле слышно; он был радостно возбужден и не заметил, что ее голос дрожал, а в глазах был страх. Он был молод, поэтому глуп и не понимал, что она чувствует: не успел ее мальчик высвободиться из объятий злой женщины, как собирается броситься навстречу опасностям морского пути и, может быть, попадет на чужбине под град стрел или встретится с копьем. Теперь Торвальд снова говорил с Брингвет больше, чем с кем-либо на хуторе Гиль-ay; правда, эти разговоры происходили в нетерпеливом ожидании грядущего. Как будто он забыл, кем она ему приходится и приходилась всегда, сколько он себя помнил.

Накануне того дня, когда Торвальд отплыл с норвежцами, они с Брингвет поднялись на гору за хутором и стали смотреть на море.

«Я боюсь моря, — сказала она. — Волны не умолкают, их так много, они такие жадные, хотят все проглотить. Однажды я видела, как у нас в Коннахте они разбили скалу, стоявшую посреди фьорда».

«Море, — ответил Торвальд, — это просто много капель воды. Опусти руку в море, а потом поднеси к глазам, и ты увидишь, как с руки одна за другой стекают капли и какие они маленькие и жалкие».

«Но они становятся могучими и беспощадными, стоит им вновь собраться вместе, — сказала она и ненадолго замолчала. Затем она постаралась придать своему голосу радостное звучание и, вместо того чтобы попросить Торвальда не забывать ее в чужих краях, сказала лишь: — Под морем все острова встречаются».

«Или над морем», — с улыбкой добавил Торвальд и поднял взор к голубому небу.

Все это происходило ранней весной, погода стояла хорошая, но кто знал, в какую сторону она могла измениться. Когда Торвальд и его спутники отплыли, западный ветер шумно задул им вслед и бодро понес их на восток. Но северный ветер наперекор ему вознамерился сохранить власть зимы, надел себе на голову холодный шлем из тяжелых туч и задул из своей инеистой бороды, сопровождая потоки воздуха то тяжелым градом, то холодным ливнем, то гневными раскатами грома.

Корабль отнесло далеко с правильного пути, они пробыли в море уже долго сверх положенного, а ненастье все не кончалось; уставшие люди едва успевали вычерпывать воду. Можно было ожидать, что эти испытания придадут Торвальду сил для подвигов, ведь он был молод и храбр. Однако он опустил руки, когда сам Эгир[18] поднял лютый шторм, принялся бить по обшивке корабля и напустил на него волны, своих дочерей, холодных, сердитых и таких высоких, что они заслоняли все небо. Хороший прочный корабль вдруг показался Торвальду малой скорлупкой. Торвальд шатался, точно пьяный, от борта к борту; все, что он знал или умел, было бессильно. Небо и море — на что они гневаются? Кто управляет их яростью?

Торвальд сидел, съежившись, на палубе у носа корабля; его переполняли мерзкая тошнота и чудовищное унижение.

Торстейн подошел к нему, взял за плечи и потряс.

«Вставай, вставай, трусишка, — сказал он, — за работу! Не будешь делать то, что должен, — выкинем тебя за борт!»

«Я туда и сам не прочь», — ответил Торвальд.

«Не притворяйся слабаком», — сказал Торстейн.

«А что мы можем поделать? — спросил Торвальд. — Разве ты решаешь, доберемся ли мы до берега?»

«Но попытаться следует, — сказал его друг. — Или ты хочешь в миг опасности призвать на помощь Тора, а может, того бога, которого дала тебе Брингвет?»

Тут Торвальд вспомнил о серебряной монетке на тонком кожаном ремешке, которую Брингвет на прощание повесила ему на шею несколько дней назад. На монетке была изображена женщина в короне, с ребенком на руках.

«Мария, Матерь Божья, — сказала она, — звезда, сияющая над бурной пучиной морской, оградит тебя от всех невзгод, друг мой! Носи ее всюду, куда б ты ни поехал».

Он запустил руку под куртку: монетка была на месте. Она вобрала в себя все молитвы Брингвет за трижды семь зим ее изгнания, поэтому его окоченевшие пальцы почувствовали, как от изображения исходит жар — единственное тепло, которое нашлось в холодном, мокром и сером мире, стремившемся поглотить его в один присест, прежде чем он успеет доказать: ему есть что поведать людям.

Торстейн не знал об этом. Он зло сплюнул в море и сказал:

«Ты хочешь опозорить меня тем, что мой лучший друг — трус?»

Темная яростная волна вслед за его словами громко ударила в корму; корабль тяжко заскрипел и понесся дальше.

Торвальд встрепенулся, словно хотел согнать с себя дрему, поднялся и спросил, что от него требуется. Ему велели вычерпывать воду, и его помощь пришлась очень кстати, ведь он черпал за двоих и не уставал; наверное, в период своей слабости он накопил много сил, а еще в нем проснулось мужество. Его товарищи сочли это хорошим признаком.

День спустя шторм наконец успокоился. Ветер унес тучи и дал солнцу высушить одежду корабельщиков, согреть замерзшие пальцы. На море воцарилось весеннее перемирие, волны улеглись, качка уменьшилась, и задул попутный ветер. Земля еще не показывалась, но людей больше не терзал страх. Торвальд стоял у мачты, его вера в корабль и собственную удачу росла; трудно было поверить, что еще недавно не мог от ужаса пошевелить ни рукой, ни ногой.

Во время непогоды большая часть товаров, которые везли корабельщики, канула за борт, в том числе шкуры и сушеная рыба, которую Торстейн собирался продавать в чужих краях.

«Не беспокойся, — сказал Торвальд, — ведь у меня есть еще серебро, и мы разделим его поровну».