Убить Гриса Саймингссона?
Они оба должны были понимать, что это легко сказать — трудно выполнить. Разве может теленок съесть волка? Такой вопрос, очевидно, возникал у каждого, кто видел Гриса и Торвальда на пиру на йоль в ту зиму у Гуннлёйга, отца Хельги. Торвальд, конечно же, стал шире в плечах и был весьма ловок, но талия его оставалась узкой, как у девушки, а руки и ноги — как тоненькие весла. Грис был на целую голову выше и в два раза толще, его руки были как дубины, ноги — как мачты. Торвальд был бледен, волосы гладкие, лицо безбородое и смазливое. Грис — космат, темноволос и внушителен собой, голос он имел мощный; он без устали мог рассказывать новости со всего света. Торвальд не был уверен в своих силах и не знал другого оружия, кроме своего ирландского лука. Грис в молодости мог унести быка на плечах и большой мешок — в зубах; он разбивал вдребезги щиты и головы в Норвегии и Гардарики, отрубал руки и выпускал кишки жителям Саксонии и Греции, ему было послушно любое оружие.
На второй день пира, когда все уже смыли ночную вялость хмельным напитком и шум застолья снова вернулся в дом и развязал всем языки, Торвальд поднялся с места, а Торстейн пошел следом. Торвальд подошел к Грису, который сидел, положив руку на колени Хельге, и шептал ей на ухо что-то, а она смеялась и бросала взгляды на Торвальда, словно спрашивая: «Зачем остановился, кроха?» или «Не порти нам удовольствие, щенок!». Торвальд без лишних слов сказал — громко, чтобы слышали все:
«Выйдем и будем биться, Грис!»
Пирующие поутихли, гомон обратился в возбужденный шепот: ну наконец-то в этой скучной зимней тьме начало что-то происходить! Грис отхлебнул из рога, дунул себе в бороду и сказал:
«Ты разве не знаешь, что я — крепкий орешек?»
«Но проверить можно», — возразил Торвальд.
«Кто позволил этому щенку брехать в чужих домах? — спросил Грис. — Может, ты?» Он посмотрел на Хельгу Красавицу.
Она переводила взгляд то на одного своего жениха, то на другого и не заметила, какой самодовольный у нее стал при этом вид: вот сейчас богатыри сойдутся в поединке за нее, и, пока страна не опустеет, об этом будут слагать рассказы. Торвальд заметил это, но он больше не был юнцом, который теряет рассудок в таких случаях. Он был удивительно спокоен: он точно знал, что делает. Он выхватил из рук проходящей мимо служанки бадейку со скиром[12], опрокинул на колени Грису и сказал:
«На, жри, рыхлое брюхо!»
И тут многое произошло одновременно, как каждый сам может догадаться. Торстейн произнес нид[13] о толстом навознике, который тешился с царьградской кобылой, пуская ветры, да так и не кончил: его залягали. Грис завопил: «Снести голову этому псу!» Бонд Гуннлёйг призвал людей к порядку: на пиру должен царить мир и все должны быть между собой в добром согласии, — но на него никто не обратил внимание. И вот, не успеешь глазом моргнуть, они уже стояли перед домом, глядя друг на друга: юный герой и бывалый боец, измазанный скиром. Грис взял свое оружие, а Торстейн нашел для своего друга меч и щит.
Грис пытался зарубить или заколоть Торвальда, но Торвальд прикрывался щитом и отступал — он знал, что нет смысла скрещивать сталь со сталью, пока оба противника полны сил. Его ловкость оказалась полезнее, чем чудовищная сила Гриса: когда тот обрушивал удар, Торвальд был уже в другом месте, и меч богатыря рубил снег. От ударов разлеталась мерзлая земля, а на щите Торвальда даже царапины не появилось. Но вот Грис прижал его к стене дома, и там он оступился на скользком камне. Но Господь судил Торвальду более долгую жизнь — из толпы вылетел Торстейн и прежде, чем Грис успел взмахнуть мечом, чтобы отсечь противнику голову, подставил ему подножку. Меч Гриса вонзился в промерзший дерн. Друзья Гриса схватили Торстейна и принялись его мутузить. Тем временем Торвальд вскочил на ноги, и снова пошла пляска мечей. Глаза Торвальда стали как щелочки от напряжения, он угадывал каждое движение Гриса, все его силы стянулись в единый узел, собрались внутри него — он ждал одного-единственного шанса. И шанс представился. Грис занес меч для удара, а Торвальд нырнул под его рукой и, со всей силы толкнув своим щитом край щита Гриса, заставил его потерять равновесие и повалиться на бок. Не давая противнику опомниться, он рубанул его мечом по правой ягодице, содрав кусок плоти до самой подколенной впадины.
Гриса унесли в дом. Торвальд швырнул оружие наземь и пошел прочь. Вечерело. Хельга догнала его, схватила за руку и повела за собой в домик на отшибе. Ему хотелось пить, он устал, и ему было все равно, куда идти.
Она прижалась к нему и услышала, как тяжело бьется его сердце.
«Ты герой, — сказала она. — Никто этого не смог сделать — кроме тебя!»
«Если бы я погиб...» — начал он.
«Нет, — сказала она, обняла его за шею, отыскала в темноте его губы и засунула руку ему в штаны. — Нет, мы живы. Возьми меня, скорее, скорее...»
Он схватил Хельгу Красавицу за плечи и, оттолкнув от себя, отвесил ей пощечину.
«Не буду я с такой кобылой путаться», — холодно произнес он.
Бывает, что душу выдергивают у человека из груди, будто репу из грядки. И кто тогда человек — оборотень? Никто этого не знает; ведь не все вещи таковы, какими кажутся. Никто не знает, когда именно любовь превращается во вражду; перемена проходит быстро, однако она и раньше подготавливалась где-то в закоулках души, выжидала; ненависть просачивалась до самого сердца, питаясь всем, что попадалось ей на пути, совсем как сама всепоглощающая любовь. Но куда же девается та горячая сила, которая прежде управляла рассудком человека и его волей? Сама перемена никогда не бывает такой же резкой, как действие, которым она символизируется, или слова, которыми она описывается. Если руку отрубить — останется нерв, который всегда будет помнить о ней, даже когда она сгниет в сырой земле.
Грис залечил раны и женился на Хельге Красавице, которая теперь выпадает из нашего повествования, не перестав тем не менее быть для него важной фигурой. С тех пор Торстейн порой слышал, как его друг Торвальд время от времени напевает грустные висы[14].
Стояли вдвоем мы в туне,
И короток был день,
А я хотел, чтобы он все длился,
Мой разум от нее не отлетит...[15]
Не все строфы были об одном и том же, Торвальд мог так же нанизывать и отрывки стихов о толстозадом жирномясом собакоеде, который, обильно потея, возлегает с Хельгой Красавицей, а она часто и сильно брыкается, пока он овладевает ею:
Деве огня море
Даровал он радость.
Телеса девицы
на перину пали[16].
Торвальд поклялся больше не водиться с женщинами. Брингвет была рада услышать это; после всех этих событий она вновь обрела доверие юноши, он вновь вернулся домой — по крайней мере так ей казалось. Но его друг Торстейн еще долго морщил нос, плевался и говорил: «Надеюсь, ни одно существо, обладающее хоть какой-то властью, не слышало такой глупой клятвы!»