Одними рассказами сыт не будешь, и Торвальд так и не понял из них, как ему вести себя в следующий раз, когда он встретит дочь бонда Гуннлёйга из Гримстунга. Ее звали Хельга, а жители Ватнсдале прозвали ее Хельга Красавица. Когда она появлялась на людях в красном платье, подпоясанном серебряным поясом, а ее волосы — густые и светлые — лежали поверх голубого плаща, никто не смотрел на других женщин, а уж Торвальд тем более.

Нет, он не знал, как поступить.

«Не стыдно тебе ныть? — сказал Торстейн. — Ты же лучше всех, к тому же ты прославленный воин... Трус ты несчастный, ну для чего тебе эти глаза — огромные, как миски? Дай ей разок в них посмотреть — может, потом и другое что получится».

Но Торвальд так не считал.

Однажды они с Торстейном приехали в Гримстунг, где должна была пройти игра в мяч. Там были, как водится, и коварные ратоборцы, и хвастливые весельчаки, и те, кто сам ленится участвовать в игре, но готов каждую монету, какая у него найдется, поставить на тех, кто, по его мнению, выиграет. По правде говоря, мы с вами знаем о таких играх немного, зато много — о том, для чего они нужны в рассказах. Они дают людям хороший повод рассердиться, если с ними обошлись не по правилам или слишком сурово, осыпать друг друга бранью, вступить в ожесточенную драку, поставить друг другу синяк, нанести увечье, а там уже и до убийства недалеко. Но в нашей истории будет не так: в ней игры показывают и доказывают только то, что Торвальд сильнее всех бьет по мячу, так что тот взлетает над головами, или хватает его на лету, а Хельга Красавица, которая сидит на склоне с подругами, все это замечает.

От слишком сильного удара мяч улетел на склон. Хельга Красавица спрятала его под своим платьем и сказала:

«Пусть тот, кто кинул, заберет».

Торвальд, разгоряченный игрой, подошел к ней и протянул руку за мячом — смелее, чем собирался сам. Хельге это пришлось по нраву, и он, послав мяч товарищам, сел рядом с ней и больше в тот день не играл.

«Лучше тебя не играет никто, — сказала она. — Твои товарищи уже выдохлись».

Торвальд в ответ промолчал, но она заметила, что он залился краской.

«А правда, — спросила она, — что ты пустил стрелу Торду Иллугасону прямо в глаз навылет, так что у него мозги полезли из затылка?»

«Я такого не говорил», — ответил Торвальд. Он сидел, уставившись в одну точку, смотрел на свои пальцы, в отчаянии срывающие травинки.

«А правда, — спросила она, — что ты можешь попасть в летящую птицу?»

«Если тебе будет очень нужно», — сказал он и заглянул прямо в ее глаза, серые и озорные.

Они не сидели на склоне вместе весь день, как предписывает вежливость. Торвальд слишком долго ждал этой встречи, чтобы утруждать себя болтовней о пустяках, вдобавок он был уверен, что разговаривать с женщинами не умеет. Они пришли к молчаливому согласию, что им лучше уединиться. Хельга запросто поднялась с места с молодым человеком, который был красивее и храбрее других и с которым хотели бы ходить все девицы — если бы могли. Она торжествовала над всеми завистливыми взглядами и словами, которые полетели ей в спину, когда они уходили.

Теперь во всем Ватнсдале только о них говорить и будут!

Они дошли до лощины. Хельга бросила на него взгляд. Торвальд стоял, затаив дыхание, покорный, словно голодный пес, — он был смешон. Куда ему девать руки? Хельга пришла ему на выручку: подошла, положила свои руки ему на плечи, поцеловала его полуоткрытым ртом. Теперь его руки знали, куда им деться, они обняли ее и крепко прижали к телу, как будто ничем другим никогда не занимались. Его страх перед тем, что должно было свершиться, но не свершалось раньше, сгорел в великом огне, который не дает миру замерзнуть. Хельга явно ощутила его силу сквозь одеяния и настолько ясно поняла, что впереди их ждет что-то приятное, что колени перестали слушаться ее.

Она огляделась: вокруг никого — и потянула Торвальда за собой на теплую траву. Ее платье задралось на живот, навстречу ему поднялись ее белые бедра, нетерпение гнало его вперед, ослепляло и жгло, когда он пытался отворить ее ворота; в юности третья нога скора на работу, но не хочет знать никого, кроме себя, и порой обходится с женщинами несправедливо. Торвальд дрожал и трепетал от блаженства краткий миг и мог бы вообразить, что он в том самом раю, о котором ему рассказывала Брингвет, если бы его мысль пошла по этому пути. Но Хельга Красавица дохнула холодом на Эдем, которому хотелось расти в его мыслях, благоухая и источая нежность; ее забава кончилась, не успев начаться, и ей это не понравилось. Она вывернулась из-под него, приподнялась на локтях, смерила его взглядом и сказала не самым дружелюбным тоном: «Что-то твой хвастунишка быстро выдохся».

Но это не охладило пыл Торвальда, его ровесник рьяно поднял голову и принялся вновь искать вход, а вскоре уже отважно греб в гавань Хельги. Когда она закинула ноги ему на спину, и он услышал, как она бурно, со сдавленными стонами, принимает его в себя, его обуяли злость и чувство победы: сильного врага завалил я в траве, и теперь он молит о пощаде. Но гордыня задержалась в его голове ненадолго; вскоре там вновь воцарилось блаженство, которое поднимало солнце выше на небосклон, навевало чудесный аромат из кустарника и переполняло его самого сладким медом.

Немудрено: молодой человек впервые пережил такое сладкое мгновение, и ему вполне могло показаться, будто он изменил весь мир. Он лежал рядом с Хельгой и смотрел на нее с благодарностью, которая переполняла его. Он не заметил, что Хельга, которой все это было не впервой, смотрела на него с удивлением и немножко с отчуждением, как будто спрашивая: кто этот юноша и что делать с ним? Он был уверен, что она думает и чувствует то же, что и он.

Проходили недели и месяцы. Они с Хельгой часто встречались тайком, хотя не так часто, как ему хотелось. Торвальд изнывал от жажды, а его напитком была она, за этот мед он отдал и свой разум, и свою волю; дни напролет он только и думал о том, что произошло между ними в прошлый раз и чего ожидать в следующую встречу. Его страсть не угаснет всю жизнь, говорил он, иного просто не может быть, и несчастен тот, кто никогда не имел этой твердой веры. В этом он клялся с переизбытком нежности во взоре и слов на губах, ибо теперь с него слетела вся робость: «Скорее реки повернутся вспять, а камни будут плавать по воде, чем я тебя забуду!» — «Дурачок ты, — отвечала она, — не говори ничего больше!»

Конечно, такие обещания были ей приятны, но его высокопарные слова подавляли ее — а такого не должно было быть. Наоборот, она сама хотела подчинять себе его волю и развлекалась тем, что играла им, словно подкидывала его жизнь высоко в голубой небосвод: «Может, поймаю на лету, а может, и нет! Угадай-ка, где я?» Оттого порой он был счастлив и богат, словно конунг в доброе время, а порой — ненавистен сам себе, будто птица в силках. Он никогда заранее не знал, к чему готовиться.

Бывало, перед их встречей его пронзала тревога, и он терялся в догадках, что ему выпадет — награда за любовь, восхищение и верность или непонятное наказание? Однажды она повернулась к нему и сказала:

«Я тебя не хочу».

«Почему же?!» — взмолился он.

«Ты меня дурачишь», — ответила она.

И в самом деле: время от времени она спрашивала, и порой довольно сердито, когда он наконец отпразднует с ней свадьбу. Семья, мол, не для того растила цветок, чтобы разменивать его на чужую похоть и всякие глупости.

«Мои братья убьют тебя», — сказала она таким тоном, каким говорила об игре в мяч в Гримстунге или о том, что скоро придет корабль.

«Следующей весной я женюсь на тебе», — сказал он.

«Но у тебя ничего нет, кроме ржавого меча и того самого лука, из которого ты уже и не стреляешь».

«Торстейн предлагает, чтобы мы отправились в плаванье», — ответил он.

«А вот это новость. Я и не знала...»

«Скорее горы потонут...» — начал он.

«Больше ничего не говори, — ответила она. — Родня хочет выдать меня за благородного и богатого человека. Его зовут Грис Саймингссон, он побывал с варягами в Царьграде. Он подарил мне вот этот браслет».

Она подняла руку, и он увидел, что золотая змея трижды обвилась вокруг ее запястья, приподняла голову у тыльной стороны ладони и смотрит на него красными камешками, вделанными в глазницы.

«Вижу, что твой жених уже кажется тебе лучше, чем я», — рассердился он и хотел подтащить ее к себе, но она оттолкнула его.

«Торвальд! — сказала она. — Ты получишь меня только тогда, когда убьешь Гриса Саймингссона».