Сначала они смеялись над ним. Потом — вместе с ним. А потом поняли, что он говорит серьезнее всех.
Краков, 1514 год. К польскому королю Сигизмунду I под хихиканье придворных приводят голого мужчину. Монарх поражен столь непотребным видом, но сразу же узнает вошедшего и приказывает ему прикрыть срам плащом.
— Прости мой наряд, государь. Холопы на улице забавы ради отобрали всю мою одежду.
— Сочувствую тебе. Отчего же ты не кричал и не звал на помощь? Ужасно, наверное, в таком виде идти по улицам столицы.
— Это еще ничего. У тебя, король, Смоленск отобрали — а ты молчишь.
Смех придворных тут же стих. В тот день Смоленск, принадлежавший Речи Посполитой, сдался армии великого князя московского Василия Третьего.
Кто же осмелился так дерзить польскому монарху? Может быть, военачальник, родственник или влиятельный придворный? Нет.
Это был Станчик, придворный шут двух Сигизмундов на польском престоле. Особое положение шута позволяло ему свободно высказывать свои мысли и критиковать тогдашнюю политику.
Мы не знаем доподлинно, существовал ли такой человек и правдива ли эта легенда. Однако в исторические описания шуты вошли как едва ли не единственные люди в государстве, неравнодушные к будущему страны.
Имей больше, чем показываешь,
Говори меньше, чем знаешь,
Одалживай меньше, чем должен.
Это говорит Шут королю Лиру в одноименной трагедии Шекспира, пытаясь донести до него, что отдавать королевство старшим льстивым дочерям было фатальной ошибкой. Дурак, в отличие от короля, знает, что в этом мире стоит быть осторожнее и воздерживаться от громких заявлений и жестов.
Так ли глуп Дурак на самом деле?
Станчик. Картина. Ян Матейко.
National Museum in Warsaw
Амбивалентность, парадоксальность и завораживающая глубина символизма Таро в полной мере раскрывается с самой первой, а вернее, нулевой карты Старших арканов. И хотя эзотерики разных школ до хрипоты и швыряния друг в друга колодами спорят о том, стоит ли помещать Шута, или Дурака, на нулевое или двадцать первое место, едины они в одном: это наиболее могущественный и всеобъемлющий аркан. Недаром это единственный Старший аркан Таро, который в виде джокера остался и в колоде игральных карт.
Рассматривая различные аспекты символизма и канонические варианты изображения, мы можем обнаружить массу отсылок к мифологическим, религиозным и философским аспектам из разных мировых культур. Это вовсе не значит, что обо всех этих параллелях знали авторы колод (хотя часто их эрудиция достойна восхищения), однако в этом проявляется универсальность архетипических и мифологических образов.
Впрочем, если мы хотим всерьез говорить о Шуте, то придется начать с… ничего. Буквально. Потому что фундаментальная идея этой карты — ничто. Но не в бытовом смысле, где это значит «ничего не получилось» или «я ничего не значу». Напротив, это Ничто, из которого рождается все. Это метафизическая первооснова, первичная пустота, сингулярность, в которой еще не возникли ни время, ни Самость, но она уже содержит в себе их зачатки.
Ноль как цифра не существовал в Европе вплоть до XII–XIII веков. Не секрет, что математике и философии пришлось проделать немалый путь, чтобы не только осознать суть понятия «ничто», но и ввести его в ряд цифр, ранее служивших скорее утилитарным целям пересчета репы на рынке или кирпичей при кладке здания, нежели абстрактным исчислениям. Теперь, когда пустота обрела имя, «ничто» наконец-то было осознано и исчислено. И если символическое значение единицы — это утверждение «я есть», стало быть, размещая ничто, то есть ноль, перед единицей, мы беремся утверждать, что до «я», до Самости, до жизни было что-то еще. Это уже совсем иная глубина осознания своего места во Вселенной.
Таким образом, Шут — это символ первозданного Хаоса, космического Ничто, в котором еще нет никакой дуальности и содержится лишь неразложимая целостность всего сущего. Углубляясь в древнейшие космогонические мифы разных культур, мы найдем этот первозданный образ — от древнеегипетского: «Я — тот, кто был в Нун, в великой воде, и возник сам из себя, когда еще не было неба и земли»[1] до библейского: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною»[2] до и далее — в «Тимее» Платона, в вавилонской «Энума элиш», в индийской «Насадии-сукте» из «Ригведы» — снова и снова встречается этот великий парадокс: начало всего — отсутствие всего. И Шут, пребывая нумерологически вне колоды, как бы охраняет вход в это пространство до начала, пространство нуля.
Шут. Карта Таро из колоды «Райдера — Уэйта — Смит».
Wikimedia Commons
Не имея фиксированного номера, Шут может не только свободно перемещаться по всей колоде, но и фактически является ее главным героем: именно о его путешествии и трансформациях символически будет идти речь. Он легко соединяет каждодневный, бытийный мир повседневности и архетипическое пространство коллективного бессознательного, на языке которого с нами говорят Старшие арканы.
Во многих колодах, в частности в классическом «Таро Райдера — Уэйта — Смит», Шута отличает легкая, танцующая походка, что неслучайно. Как отмечает исследовательница Таро Салли Никольс в своем фундаментальном труде «Юнг и Таро. Архетипическое путешествие»: «Увидеть его танец — означает проникнуть в тайну всего творения, потому что его сущность всеобъемлюща и в нем заключено множество парадоксов… Он двигается вне границ времени и пространства. В его духе живет дыхание пророчеств и поэзии». Священный танец бога можно встретить во многих культурах и мифологиях, начиная от индуистского образа Шивы Натараджи, танцующего внутри кольца космического огня, до кружения дервишей суфийской традиции, воспроизводящих вращение Вселенной через собственное тело. В этом танце нет цели, как у линейного движения, — есть только состояние. Именно такое движение воплощает Шут: он не идет куда-то, а идет как-то, переживая путь как форму игры, откровения и пробуждения.
Танец Шивы — это не просто красивый мифологический образ. Он воплощение космического цикла: создание, поддержание, разрушение и обновление мира. Это не столько последовательность, сколько одновременность, и в этом глубокая связь с архетипом Шута, который объединяет начало и конец, детскую наивность и божественную мудрость. В своей форме Шива Натараджа, стоящий на спине демона неведения, указывает: игра мира совершается через преодоление иллюзий.
В мистической практике суфиев кружение (обратите внимание, как мотив круга и нуля раз за разом становится ключевой метафорой) воспринимается не просто как действие, а как молитва в движении, способ растворения эго и соединения с божественным. Это движение, в котором теряется контроль, но обретается доверие. Как и Шут, дервиш теряет привычные опоры, но приобретает доступ к другим измерениям опыта.
Символика танца Шута — это и карнавальное тело в средневековых европейских практиках, про которые писал выдающийся русский филолог Михаил Михайлович Бахтин: «Карнавал не знает иного разрешения противоречий, кроме смеха. Он снимает противоположности, соединяя в одно и верх и низ, святое и греховное, мудрое и глупое, трагическое и комическое»[3]. Шут в Таро — фигура именно такой карнавальной природы: он не разрушает структуру напрямую, но временное «выворачивание мира наизнанку» позволяет взглянуть на него по-новому. Как карнавальный герой и как человек, забывшийся в танце, он свободен от статуса, от маски, хотя сам становится маской, через которую говорит архетип.
На мифологическом уровне Шута можно сравнить с прочими фигурами героев-трикстеров, которые разрушают порядок, чтобы привести мир в движение или заново запустить колесо перерождений. Трикстер — это мифологическое существо, персонаж или бог, действующий вне законов, но при этом невольно способствующий их обновлению. Он может казаться глупцом, шалопаем, мошенником, но в нем нет злого умысла. Он действует из любопытства, инстинкта, желания поиграть — или просто потому, что может себе это позволить.
Классические примеры трикстеров:
— Локи (скандинавская мифология) — бог обмана, превращений, насмешек и катастроф;
— Койот у индейцев Северной Америки — одновременно плут и культурный герой;
— Тиль Уленшпигель — бродяга, плут и балагур из нидерландских и немецких легенд;
— Эшу в традиции народа йоруба — посланник богов и бог перекрестков, который запутывает, чтобы пробудить;
— Гермес в греческой мифологии — бог торговли, воровства и границ, крадущий стада и при этом приносящий послания богам;
— Меркурий у римлян — позже ставший покровителем алхимиков, путешественников и… фокусников.
Трикстер всегда появляется в моменты нестабильности, перехода, трансформации, он живет на границе — между мирами, смыслами и ролями. С помощью шутки он разрушает серьезность, чтобы вскрыть истину, подобно тому как делали реальные шуты при дворе могущественных монархов.
Шут — это наивное, интуитивное, единое дитя, еще не познавшее противоречий собственной двойственной природы. Он не замечает пропасти под ногами, его взор обращен ввысь, но, даже беззаботно танцуя, он преодолевает препятствия и опасности, ведь это «любимое дитя Бога». Недаром в большинстве классических колод за ноги Шута цепляется собачка, словно предупреждающая его о превратностях пути. В данном случае собака — символ инстинктивной, животной природы.
Артур Уэйт описывал Шута следующим образом: «Он — принц иного мира, странствующий сквозь наш. Солнце, сияющее у него за спиной, знает, откуда он пришел, куда направляется и каким другим путем однажды вернется, спустя многие дни. Он — дух, ищущий опыта»[4]. Это молодой бог, пришедший в наш мир, чтобы познать себя.
Шут в Таро — это трикстер в чистом виде, он еще не знает законов и именно поэтому свободен. Его шаг к обрыву — акт доверия и разрушения иллюзий. Он может быть юродивым, глупцом, бродягой, скоморохом — но его дорога ведет туда, где никто не был. Карл Юнг считал архетип трикстера одним из архетипов Тени — диким, непредсказуемым и честным: «Трикстер — это фигура психического предрассвета: он еще не осознал себя, но уже живет».
Представьте себе: в самом начале не было ничего. Ни гор, ни неба, ни хорошего кофе, ни даже времени, чтобы опоздать. Только темная безмолвная бесконечность. Но и в этой темноте уже затаилась одна идея — все. Или, если говорить в мифологических терминах, Хаос, древнее довремя, допорядок, дологика.
А потом появилось яйцо.
Да, да, яйцо. Не куриное, не страусиное и точно не всмятку. Орфическое яйцо — это первородный контейнер всего сущего, космический инкубатор мироздания, из которого вылупилось бытие. Без инструкции по сборке, но с огромным внутренним потенциалом. Миф о нем берет начало в так называемой орфической традиции — особом направлении древнегреческой мистерии, приписываемом легендарному певцу и пророку Орфею. Эти мистерии отличались любовью к глубоким метафизическим символам, и яйцо здесь не просто еда, а модель Вселенной.
Орфическое яйцо со змеей.
Bryant, J., A new system, or, An analysis of ancient mythology. vol II plate IV. London: Printed for T. Payne, P. Elmsly, B. White and J. Walter. 1715–1804 / Wikimedia Commons
Вначале были лишь Хаос, Ночь (Никта), Эреб (тьма) и Тартар (глубина), но именно Ночь, по версии орфиков, стала матерью всего, снеся то самое яйцо. Иногда говорится, что она сделала это сама, в абсолютном одиночестве. Внутри яйца медленно вызревал Протогон, или Фанес, — сияющий двуполый бог, воплощение первого света и творческого импульса. Когда яйцо наконец треснуло, мир получил свет, небо, землю, время и движение, а заодно первые уроки метафизики. Фанес (с греч. «сияющий», «появляющийся») стал первым проявлением божественного сознания, которое вскоре начало делиться, множиться и усложняться.
Но почему яйцо? Потому что яйцо с древнейших времен во многих культурах считалось идеальным символом того, что еще не случилось, но уже происходит. Его форма — совершенный овал — не имела начала и конца, как и время в первичной форме. Оно замкнуто, но не мертво, и внутри него — все, что когда-либо будет. Это и есть Шут, или ноль в Таро, — не отсутствие, а потенциальность.
Некоторые древние рисунки изображают орфическое яйцо опоясанным змеей, кусающей себя за хвост, — уроборосом. Тут идея замыкается, поскольку круг жизни, смерти и рождения уже закручен внутри яйца. Это не просто начало, а вечное начало, которое никогда не перестает начинаться.
Этакая космическая матрешка, где внутри — бог, внутри бога — свет, внутри света — мир. И все это в скорлупке, висящей в доисторическом Ничто. Напоминает завтрак, который ест сама Вселенная — но ест не быстро, а бесконечно долго.
Если вам кажется, что идея начать Вселенную с яйца — это что-то сугубо эллинское, стоит оглянуться по сторонам. Космогоническое яйцо — практически универсальный символ рождения мира, и, похоже, разные культуры независимо друг от друга пришли к выводу, что все великое начинается с чего-то овального.
В мифах Древнего Египта изначально был Нун — первичный океан, беспредельный и темный. Из него возникла птица Бенну (предшественница Феникса), отложившая яйцо, из которого появляется Ра, солнечное божество и олицетворение жизни. Иногда это яйцо вылупляется в виде лотоса, из которого тоже восходит Ра, — впрочем, суть не меняется: мир начинается из замкнутого, свернутого в себя семени.
В ведической традиции все начинается с золотого яйца Хираньягарбха, «золотого зародыша». Оно парит в первозданных водах, пока не раскалывается, давая рождение Брахме, создающему все остальное. Само по себе это яйцо несотворенное, вечное и содержит потенциал не только будущего мира, но и его ритма, закона и логики — дхармы.
У древних китайцев космогонический миф еще живописнее. Космос вначале был огромным яйцом, в котором спал великан Паньгу. Спал долго, десять тысяч лет, а потом проснулся и расколол скорлупу. Верхняя половина стала небом, нижняя — землей, а сам Паньгу удерживал их, пока они не затвердели. Его дыхание стало ветром, голос — громом, левая рука — солнцем, а правая — луной. Скажем так, очень телесный подход к мирозданию. Но началось все опять с яйца.
У финнов в «Калевале» Великая водяная девственница (Илматар) рождает мир после того, как птица откладывает семь яиц у нее на коленях и они падают в воду. Из их осколков появляются солнце, небо, облака, земля и прочие прелести реальности. Таким образом, яйцо выступает не просто как зародыш, а как строительный материал бытия.
Если яйцо — вертикальный символ потенции, то уроборос — его горизонтальное отражение, поскольку это змея или дракон, кусающие себя за хвост. Это замкнутый круг, ноль, вечный цикл, в котором еще не родились ни линия, ни направление, ни «я». Уроборос — состояние до эго, в котором человек еще не существует как субъект. Он не отделен от матери, не осознает границ тела, не знает, где кончается он и начинается мир.
Символ уробороса — один из древнейших и самых загадочных образов в мировой культуре. Он отмечен в разных традициях — от Древнего Египта и Индии до алхимии, гностических текстов и психологии Юнга — и везде несет в себе один и тот же парадокс: это образ бесконечности и единства противоположностей, символ мира, замкнутого в себе, но при этом готового к перерождению.
Одно из первых изображений уробороса встречается в древнеегипетском магическом трактате, известном как «Книга о том, что в Дуате». В нем змея, обвивающая солнечный диск, символизирует вечное возвращение Солнца, его ночное путешествие в загробный мир и бесконечное рождение на востоке. Это космический ритм, вписанный в замкнутую форму: жизнь, смерть и возрождение как одно и то же движение.
Гор-Гарпократ в солнечном диске, покоящемся на львах Ахет, в окружении уробороса.
Egyptian Museum in Cairo / Wikimedia Commons
Позже этот образ был подхвачен в гностических традициях, особенно в герметических текстах, откуда он перекочевал в Таро. Уроборос стал знаменем тайного знания, символом того, кто познал единство бытия и понял, что внешнее и внутреннее, верх и низ, конец и начало — это всего лишь перспективы наблюдателя.
Карл Юнг придавал уроборосу особое значение как архетипу саморефлексии и первичного бессознательного. В своем монументальном труде «Психология и алхимия» он пишет, что уроборос символизирует предэгоистическое состояние, когда нет разделения между «я» и миром, когда субъект еще не отделен от материи. Это символ Великой Матери, утробы, в которой все еще спит время: «Он — архетип всего, что само себя порождает, само себя содержит и само себя разрушает… Он есть круг самодостаточности, который не знает разрыва и страха». В этом смысле уроборос стоит в одном ряду со смысловыми характеристиками образа Шута: ноль, еще не родившееся число, яйцо, несущее в себе неясное будущее.
В алхимии любой процесс трансформации начинается с разложения, с nigredo — «черной стадии», когда все гниет и распадается. И если бы не было трикстера, разрушающего иллюзию порядка, в трансформацию было бы не войти. Средневековые алхимики не только пытались добыть золото из того, что валялось под ногами, но и воспринимали процесс своего Великого Делания (Opus Magnum) как личностные трансформации и духовный рост адептов. Вот почему тайные символы и мифологические воззрения алхимиков нашли прямое воплощение в Старших арканах Таро.
В алхимии формула Solve et coagula — «растворяй и соединяй» — описывает высшую трансформацию. Именно поэтому здесь особенно важен трикстер. Он реактивный фактор, щепотка соли, катализатор, искра, которая запускает процесс. Он растворяет стабильные структуры, чтобы они могли объединиться в новом качестве. Шут, как чистая пустота и источник хаоса, — это одновременно первый вдох алхимического процесса и акт разрушения порядка, позволяющего родиться новому. Он как бы говорит: «Если все это иллюзия, то ее нужно разогреть — и тогда увидишь душу».
В культуре и искусстве архетип комичного и одновременно всезнающего Шута воплотился не только в пьесах Шекспира. Шут-трикстер — это и персонаж Чарли Чаплина, и грустные циркачи с полотен Пикассо, и вечный ребенок Питер Пэн, уводящий детей за приключениями в волшебную страну Нетландию. А русские юродивые (образ одного из них прекрасно показан Андреем Тарковским в кинодраме «Андрей Рублев») или добрый и наивный князь Мышкин в «Идиоте» Достоевского разве не есть хрестоматийные воплощения этого вечного архетипа?