Пациент должен быть один, если он хочет выяснить, что его поддерживает, когда он сам себя поддерживать уже не может. Только этот опыт может дать ему нерушимую основу.
Москва, 1938 год. Разгул сталинского террора. Ночью в квартире талантливого инженера-авиаконструктора Сергея Павловича Королева раздается звонок. Он, его жена и даже маленькая дочь понимают, что это значит, и оказываются правы.
Затем следуют пять недель в застенках НКВД по клеветническому доносу, сломанная челюсть, пытки, угрозы семье. Королев подписывает признание и отправляется в лагерь на Колыме, где в нечеловеческих условиях машет киркой на золотом прииске, теряет все зубы от цинги и на всю жизнь получает серьезные проблемы с сердцем.
В 1940 году его переводят в закрытую «шарашку», где он под руководством Андрея Николаевича Туполева разрабатывает советские ракеты и бомбардировщики, формально оставаясь заключенным. Его гений в тени, но он снова может прокладывать дорогу к звездам.
Королев создает ракеты, способные нести ядерный заряд до Америки, и до самой смерти остается самым засекреченным советским ученым. Этот гордый и властный человек согласился на безвестность, на союз с властью, сломавшей ему жизнь и здоровье, ради великой мечты всего человечества. Известный лишь узкому кругу посвященных, он правдами и неправдами на базе военной ракеты запускает первый искусственный спутник Земли, а потом и первого человека в космос. Когда Гагарин, сияя улыбкой, совершает свое триумфальное мировое турне, его работа в секрете, в изоляции, в отрешении от мира — это и есть продолжение состояния подвешенности. Королев жил между жизнью и смертью, между правдой и ложью, между славой и строгой секретностью, вынужденный принести в жертву собственное немалое эго. Он не имел права на имя, но создавал имена, которые будут твердить веками: спутник, «Восток», Гагарин.
Имя человека, подарившего миру космос, будет рассекречено лишь после его смерти.
На двенадцатом аркане мы видим юношу, висящего вниз головой, привязанного за одну ногу к деревянной перекладине. Его руки скрещены за спиной, тело неподвижно: он беспомощен, как стебель растения, лишенный собственной воли, и находится во власти судьбы. Ему остается лишь ждать появления внешней силы, той самой, что в предыдущем аркане выражалась в активной мощи героя. Если в аркане Силы человек еще верил, что способен приручить льва внутри себя, то здесь он сталкивается с парализующей невозможностью действовать.
Повешенный в колоде «Райдера — Уэйта — Смит».
Wikimedia Commons
Повешенный должен был сначала отчаянно сопротивляться — вырываться, бороться, метаться. Но чем больше он боролся, тем плотнее затягивалась петля. И только через страдание, через боль утраты контроля он достиг состояния странного, почти изящного покоя, запечатленного на карте. Голова, обращенная вниз, смещает фокус сознания: то, что прежде было местом рационального мышления, теперь оказывается почти у самой земли — униженно, но просветленно. Наблюдая эту картину, мы испытываем почти телесное желание освободить его от этой неестественной позы, вернуть к привычному движению. Но именно в неподвижности и заключается тайна этого аркана.
Для западного человека нет ничего мучительнее вынужденного бездействия. Мы привыкли считать, что смысл заключен в горизонтальном движении, в поступках, в достижении. Мы устремлены к небу, к вертикали духа, но, как верно заметил поэт Поль Валери, потеряли измерение глубины. Вот почему первая реакция на эту карту — желание перевернуть ее, поставить фигуру на ноги, возвратить привычный порядок.
Исторически подобное повешение вниз головой было знаком позора. Недаром в итальянских колодах Средневековья карта называлась Il Traditore — «Предатель». Иногда изображение дополнялось мешками денег в руках — прямой аллюзией на Иуду и его тридцать сребреников. В старину так подвешивали изменников или рыцарей, нарушивших клятву. Позднее тела диктатора Бенито Муссолини и его любовницы были вывешены кверху ногами на всеобщее обозрение. И хотя это тоже может оказаться легендой, родом уже из ХХ века, для нас не так важно, случилось это на самом деле или нет. Показательно, что даже в относительно современной Италии подобная участь, по мнению молвы, должна постигнуть предателей родины. Повешение вверх ногами — не смертельный приговор, а акт публичного осуждения и позора, символ перевернутого мира, где прежние ценности утратили смысл.
И все же слово «повешенный» когда-то означало не только наказание, но и инициацию. В древности подобные испытания — лишение движения, одиночество, полная зависимость от судьбы — были частью ритуалов перехода. Человек должен был умереть для старого «я», чтобы родиться заново. В этом смысле Повешенный — не наказанный, а посвященный. Мы можем вспомнить апостола Петра, распятого вниз головой в знак смирения, или Осириса, заключенного в дереве. Подобно им, герой двенадцатого аркана подвешен между двумя полюсами бытия — жизнью и смертью, деянием и бездействием, прошлым и будущим.
Дерево, к которому привязан Повешенный, — это Древо Жизни и одновременно древо испытания. В «Марсельском Таро» явно видны обрубки на стволах по бокам фигуры, намекающие на то, что, хотя старое уже отрублено, новые побеги не заставят себя ждать. У Артура Уэйта дерево, к которому привязана нога героя, красноречиво зеленеет молодыми побегами. Психологически Повешенный — это момент, когда нас останавливает сама жизнь. Когда привычные механизмы больше не работают и остается лишь довериться невидимому процессу. Это архетип подлинной жертвы — добровольной отдачи старого ради рождения нового.
С мотивом жертвенного дерева мы уже встречались в мифах. Например, верховный бог скандинавского пантеона Один повесился на ветвях мирового древа Иггдрасиля, стоящего в центре миров. Корнями древо достигает царства мертвых, а ветвями касается неба, таким образом соединяя все девять миров Вселенной. Древо это не имеет начала и конца, оно пронизывает все сущее — от дыхания богов до шепота подземных вод. Один пронзил себя копьем Гунгниром — символом своей воли — и повис вниз головой между мирами, между вдохом и выдохом. Девять ночей и девять дней он оставался там без хлеба и питья, без живого прикосновения. Ни люди, ни боги не могли помочь ему. Он висел на грани, где дух распадается, чтобы родиться вновь. На девятую ночь из глубин бездны, из тьмы под корнями Иггдрасиля ему явились руны — древние знаки, скрытые в тканях мироздания. Они вспыхнули как откровение: линии силы, язык самой судьбы.
Как фигурки с ослиными ушами на Колесе Фортуны, Повешенный тоже игрушка в руках судьбы, но уже по милости богов. Многие старые боги, к слову, тоже падали с древа — и не раз. Жертва — это не наказание, а посвящение, ведь, как напоминает Карл Юнг, слово sacrificium означает «делать священным». Герой, подобно Одину, должен пройти это испытание с достоинством — не как страдалец, а как тот, кто согласился быть перевернутым ради прозрения.
Дети во всех культурах, похоже, инстинктивно чувствуют эту истину. Они смеются, когда их держат вниз головой, им нравится кружиться, теряя ориентацию и контроль. Они не беспокоятся о монетках и прочих сокровищах, которые высыпаются из карманов на землю, ведь игра стоит того. На некоторых старинных картах из карманов Повешенного действительно сыплются монеты — эмблема мирских ценностей, которые больше не имеют над ним власти. Все перевернуто, но именно в этом перевороте он становится свободным.
Когда боги еще говорили на языке молний и ветра, Прометей осмелился сделать невозможное — подарить людям огонь. Не просто тепло или средство для приготовления пищи, а саму искру сознания. Огонь у него — не пламя, а знание, память, творческая сила, вырванная из сферы божественного.
Прометей — сын титана, а значит, он из старшего, забытого рода и знает тайны мира от своей матери Фемиды, богини правды и правосудия, ведает то, чего боится сам Зевс: что владыка Олимпа однажды падет, как падали до него отцы, в наказание за грех отцеубийства. В своем поступке Прометей близок к Гермесу — богу-обманщику, посреднику между мирами. Только Гермес крадет ради игры, а Прометей — ради пробуждения.
За этот дар Зевс приковывает его к скале, где орел ежедневно терзает его печень — символ жизни и воли. Но Прометей не просит пощады, не пытается избежать судьбы — он принимает ее как закон собственной истины. Это миф о взрослении сознания, боли познания, цене свободы и осознанной жертвенности. Каждый, кто решается думать самостоятельно, проходит через цепи Прометея.
Интересное развитие архетип Повешенного получил в «Таро Тота» Алистера Кроули. Он связывает его со стихией воды, недаром этому аркану соответствует буква иврита «мем», которая и означает воду. Безликая и бесполая фигура Повешенного зависает в пространстве воды на анкхе — древнем символе вечного возвращения, жизни и смерти.
В аркане Повешенного Кроули делает акцент на очищающем аспекте — духовной функции воды как элемента посвящения. Испытание водой — это погружение, утопление прежнего «я», чтобы родилось новое, аналогично христианскому обряду крещения. Мать Ахилла так же окунает младенца в священные воды Стикса, держа за пятку — единственную точку, не омытую водой бессмертия. В этом жесте — и защита, и связь: мать делает сына неуязвимым, но сохраняет нить их единения, через которую судьба все же сможет настигнуть Ахилла. Подобный символизм кроется и в мифе об Исиде. Богиня, желая узнать тайное имя Ра, кусает его за пятку в облике ядовитой змеи. Пятка — это место и уязвимости, и точка связи с матерью, земным истоком. Змея в этой аллегории — пуповина, соединяющая рожденного с родительницей, живого — с матрицей творения.
Повешенный вбирает в себя этот архетипический конфликт: он висит между небом и землей, между рождением и взрослением. В нем звучит регрессивная тоска по утраченной матери, по первичной целостности, из которой душа когда-то была изгнана. Это состояние «вечного ребенка» — неоконченная сепарация, отказ от зрелости и судьбы. У Кроули Повешенный — дитя с необрезанной пуповиной, отказавшееся вступить в мир. Он еще не пророс в землю и не поднялся к свету. Но сам Кроули видел в этом аркане знак завершения старой эры. Он писал, что человечество вступает в новый Эон — Эон Гора, где жертвенность Повешенного утратила смысл и власть. Прометей уже принес нам огонь познания, и новые жертвы больше не нужны.
Перекрещенные ноги Повешенного образуют число четыре — символ устойчивости, формы и завершенности. В бессознательном он находит твердую опору, которая не дана его внешнему положению. Четверка возвращает нас к архетипу Императора (IV) — к его миру закона, порядка и выстроенной цивилизации. Четыре точки компаса Императора обращены к горизонтальной плоскости человеческой реальности, к миру структур, власти и рациональной системы. Но у Повешенного этот крест перевернут: порядок ниспадает в инверсию; смысл не уничтожен, но обращен внутрь.
Число Повешенного — двенадцать. В нем заключено все, что подчинено ритму времени: двенадцать часов дня и двенадцать часов ночи, двенадцать месяцев, сменяющих друг друга в вечном круге. Это число земного цикла, но и небесного зодиака — знака, который связывает человека с надчеловеческим измерением судьбы.
Двенадцать — это трижды четыре: союз духа и материи, божественного и земного. В нем заключен закон воплощенного времени — как дыхание Вселенной, отмеряющее человеческую жизнь. Это число посвящения, когда дух нисходит в материю, чтобы обрести в ней сознание. Так возникает и повторяющаяся сакральная формула: двенадцать подвигов Геракла, двенадцать апостолов, двенадцать богов Олимпа, двенадцать асов Асгарда, двенадцать колен Израиля. Все это метафоры завершенного цикла и преображения, когда герой, пройдя круг земного опыта, оказывается подвешен между мирами, готовый к новому рождению.
Смысл распятия, как и аркан Повешенного, раскрывается в последних мгновениях жизни Христа. Его первый возглас — крик человеческого ужаса перед одиночеством: «Боже мой, Боже мой, зачем Ты оставил меня?» Но за ним следует другое — смиренное, почти безмолвное: «Отче, в руки Твои предаю дух Мой». Это и есть момент внутреннего перелома — когда сопротивление сменяется принятием.
До этого мгновения герой был во внешнем мире, проживая судьбу, заданную ему обстоятельствами. Но теперь, как на карте Повешенного, происходит разрыв между старым и новым, между горизонталью человеческой жизни и вертикалью духа. Он никогда больше не сможет вернуться к прежней, эгоцентричной личности, к иллюзии контроля. С этого момента взгляд героя обращен в бездну — в безликое лицо смерти, ожидающей его в следующем аркане. Повешенный — это чистилище и переход, порог между жизнью и смертью. Это одновременно могила и материнская утроба — символ конца и начала.