Означенный час наступил тем же вечером. Едва солнце приблизилось к пикам гор, готовое кувыркнуться с вершины одной из них, Рея вломилась ко мне в спальню. С собой она волокла мягкий сверток и огромную баклагу. Я было кинулась помочь с тяжестью, но горничная ловко спрятала сосуд за спину и вместо него сунула мне тканевый кулек, продолжая при этом суетиться и приговаривать:

– Время-то как бежит! Во вроде только утро было, а уже к ночи дело! Одевайся, горюшко, одевайся скорее, опаздываем! Во енто во надевай, должно подойти!

Она затолкала меня за ширму, не дав как следует рассмотреть, что принесла. Пришлось наряжаться ощупью: зажигать огонь некогда, а света от окна все меньше. Трижды запутавшись в платье и попытавшись поочередно пролезть головой в оба рукава, я все же разобралась, что к чему, и вышла, на ходу завязывая тесемки.

– Ну что за горюшко?! Во енто сюда, а тут развернуть. Здеся подтянем, а тут потуже… – затараторила Рея.

Цветом наряд походил на свадебный, но делал из меня не бледную покойницу, а белокрылую птицу. Тесемки причудливо переплетались, походя на перья, почти прозрачная ткань лунным светом ласкала кожу, и все казалось, пробеги я немного и подпрыгни вверх – взлечу! Хотелось смеяться и кружиться, чтобы ленты завивались вихрями и сплетались причудливыми узорами, что через мгновение навсегда исчезнут – уже не повторишь. Рея украдкой утерла мокрые глаза.

– Ты ж мое горюшко родное! – шмыгнула она. – Знала я, что платье своего часа дождется… – И, будто опомнившись, сварливо добавила: – Ну пошли-пошли, чаво встала? Нас нябось ждать не стануть!

– А обуться же! – напомнила я, почесав голень босой ступней. Оно и одеться бы не помешало. Я хорошо помнила, какой ледяной воздух в горах, а праздничное платье от него не защитит.

– Ничаго, сягодня и так не замерзнем! – многозначительно хмыкнула старуха.

На многое я не надеялась. Покрасовалась в обновке, потешила себя надеждой – и хватит. Была уверена, что стоит выйти из поместья, как поводок тут же натянется, а метка обожжет, требуя вернуться обратно. Как знать, сколько я успела пролететь, падая с обрыва, прежде чем она вспыхнула в прошлый раз? Но либо то неудачное падение длилось куда дольше, чем кажется, либо по какой-то иной причине, но Рея оказалась права: клеймо не требовало вернуться.

Зато в ином старуха ошибалась: холод пробирал до костей. Осторожно ступая по острым камням, чтобы не пораниться, я с трудом сдерживала ругань. Но бабка тоже шла босиком, в одной изумрудной рубахе, тащила клятую баклагу и не жаловалась.

– Чи живая ты, чи не, горюшко?

– Угу, – скупо отозвалась я, чтобы не добавить несколько крепких словечек, за которые Рея заставит вымыть рот с мылом.

– Замерзла?

– Немного…

Старуха заговорщически подмигнула и стукнула по пузатому боку баклажки:

– Ничаго, во дойдем – мигом согреисся!

– Да и я не… Все хорошо! – простучала зубами я.

– Ну так поторапливайся, а то идет нога за ногу! Не поспеем же!

Прежде я думала, что горы напоминают огромные ледяные шатры. Словно насыпал кто сахару: одна острая вершина и крутые склоны от нее. Теперь же знала, что это не так. Вершин у гор множество. Они вырастали одна из другой, нависали, обламывались в пустоту и выныривали прямо из молока облаков чуть поодаль. Горная цепь тянулась далеко вперед, насколько хватало глаз, и, лишь пожив на одном из пиков, я осознала, насколько беззащитно перед Ветром и его владениями наше крохотное Предгорье. Городок словно был окружен суровыми великанами. Побеспокой одного, повернись он ненароком – и не станет поселения и всех его жителей. Я с тоской покосилась вниз, но родного Предгорья, конечно же, не разглядела. Знать бы хоть, стоит ли на прежнем месте?

Идти было зябко, лишь пока дорога не забрала вверх к очередному холму. Тогда холод сменился жаром: пот заливал глаза, а бабка как ни в чем не бывало топала впереди, время от времени меняя плечо, на котором болталась сума с баклагой, и меня поторапливая. Еще и поклажу отказывалась отдавать. Дескать, не тяжесть там, а название одно. Когда я смирилась с тем, что так и умру в погоне за бойкой старушонкой, и приготовилась рухнуть меж валунов, Рея завернула за крупный камень:

– Горюшко, ну хде ты там?

– Видом залюбовалась, – процедила я, скрывая позорную одышку.

– Сюды ходи, тут виды всяко лучше!

На выступе скалы, грозящем вот-вот обвалиться в бездну, до краев наполненную периной облаков, ждал Лайко. И между прочим, ему старая горничная безропотно отдала груз. Заметив меня, Лайко смутился и лезть к Рее с поцелуями перестал, но та, впрочем, по-хозяйски взяла его под руку.

– Гляди, милка! – Старик сощурился против заходящего солнца. – Нябошь такого ня видала!

Закаты я видала и прежде. Хотя, бесспорно, этот был очень красив. Солнце таяло багрянцем на снежную вершину и растекалось по ней медовыми подтеками. Холод между тем начал заползать под платье и колоть разгоряченное прогулкой тело. Я вежливо кивнула, мол, да, красиво, и простучала зубами нечто невразумительное, пожалев, что послушалась и не накинула сверху плащ. И тогда случилось чудо.

Облака вскипели и поднялись, затопив и выступ, и нас вместе с ним. И только рыжая вершина виднелась сквозь дымку. Вопреки всем правилам она не светлела, а, напротив, делалась ярче, точно на горе разгоралось пламя. А когда солнце окончательно скрылось, вспыхнула, как сухой мох. Но не задымила, не сгорела и не осыпалась, а вытянулась длинной полосой в нашу сторону и паутинкой уцепилась за край скалы.

– Ну, чаго таращисси? Поспешай, поспешай! – скомандовала Рея, первой подходя к узенькой тропке, сотканной из заката.

Когда она ступила на нее, я вскрикнула, а Лайко захихикал своим лающим сухим смехом:

– Ить, молодежь! – и последовал за старухой. – Ну ходи, шо ты? А то солнце сядет, так новая тропка до рассвета не явится!

Ноги стариков оглаживал пламень дорожки, полупрозрачный мост величаво покачивался меж двумя горами, а внизу, скрытая пеной облаков, зияла бездна. Так ли я хочу посетить этот их зеленый праздник? Но Рея и Лайко шли бесстрашно, а силуэты их все сильнее размазывались дымкой. И я тоже решилась.

Стоило, конечно, ощупать мостик, проверить на прочность, потыкать хоть какой палочкой… Но я, зажмурившись, прыгнула прямо на него: будь что будет! Ох! Ровно в горячий кисель нырнула! Тепло пробрало от босых ступней до самой макушки, дорожка ощущалась мягчайшей упругой травой. Хотелось бежать, бежать, бежать по ней! Я неосторожно глянула вниз, вспомнив, что нахожусь над обрывом, но облака обступили со всех сторон: вытяни руку – кончиков пальцев не видно, только рыжая тропка мерцает. И я двинулась, ориентируясь на затихающие голоса стариков впереди.

Вскоре мертвенная тишина гор сменилась гудением, какое можно услышать на лугу жарким летним днем. Гудение уступило место свисту, тот – чириканью, а ему на смену пришла… музыка! Звуки смешивались в единую трель, и та становилась песней – гимном жизни и теплу, такому редкому и такому желанному здесь, у заснеженных исполинов. Я ускорила шаг, надеясь застать невидимых музыкантов, и звуки стали громче, веселее, словно заманивали в танец.

А потом ночь и правда позеленела. Зелень вилась по закатной тропке, невесть когда успев захватить ее в плен, поднималась по голым камням, росла прямо из них и расстилалась скатертью на равнине, укрытой туманом. Только избранные, те, кто знает про волшебный мост, те, кого пригласили, могли попасть сюда. И вот я оказалась среди них. Среди странных существ, похожих не то на диких животных, не то на ожившие цветы, не то на людей в причудливых костюмах. Листья росли прямо из их пальцев, из длинных ушей, из ноздрей и глаз, из масок, пустивших побеги в затейливые прически плясунов.

Я робко ступила на поляну. Спрятанная в чаше горы, она зеленела ярким островком, а поднимешь голову – повсюду снег. Да не просто снег! Я пискнула, осознав страшное: сверху, с камней, за танцующими наблюдали снежные великаны. Неповоротливые и огромные, они дышали так медленно, что с трудом удавалось уловить, как вздымаются их груди. Но теперь ясно виделись и улыбающиеся рты, и согнутые колени, и руки, сомкнутые в недвижимом хороводе.

Кабы не баба Рея, я развернулась бы и бросилась обратно по тропинке, уже начавшей таять, как льдинка по весне. Но старуха поймала меня за юбку:

– Горюшко, шо ты? Испужалась?

Я замотала головой, хотя весь мой вид не оставлял сомнений: не просто испугалась, а пришла в ужас!

– А ты нябось думала, Ветер в горах токмо в потолок плюеть? А во табе! – В мой нос уткнулась старушечья фига. – Господин наш не погулять вышел! Он слядить, чтобы жители гор с предгорскими не пересекались! Испокон веков Ветры за тем следять!

Один из великанов тяжело вздохнул, и на наши макушки осыпались снежинки. Старый Лайко заботливо отряхнул снег с рубашки любимой и опустил на глаза зеленую маску, похожую на те, что носили плясуны. Такие же протянул нам с Реей:

– Чаго вштали? Ляшы точить явилишь али прашдновать? Ать!

Сунул суму с баклагой пробегавшему мимо маленькому человечку с бубенцами на шапочке, присел и подпрыгнул, выставив одну ногу в сторону. Рея не устояла (а кто бы устоял перед этаким кавалером?) и позволила увлечь себя в танец.

– Праздник, горюшко! – только и крикнула она, ныряя в толпу.

А я так и осталась с маской из листьев жасмина, доверчиво прильнувших к ладоням. Она, точно не сплетенная из зелени, а живая, распушилась и пустила робкий побег цветка. Затем второй и третий.

Все вокруг были в личинах и белоснежных нарядах. Шиповник, дуб, клен, тополь, сирень – разные маски, цветущие и зеленеющие, веселились, отбросив заботы и сомнения. Зеленая ночь! Середина лета!

В Предгорье тоже праздновали середину лета. Чинно кланялись друг другу, исполняли заведомо отрепетированный танец и рассаживались вдоль большого стола – каждый на свое место.

В празднике на горе́ своих мест ни у кого не было. Как не было ни горестей, ни страхов. Я поднесла маску к лицу. Вздрогнула, когда прохладные листья коснулись скул, и позволила ветвям виться по волосам. Тронула строгий пучок на затылке: не дело распускать его на людях… Ну да и людей здесь, кроме Реи и Лайко, нет! К тому же я в маске, а значит, уже не совсем я.

Я вынула шпильки и с облегченным вздохом растрепала прическу. Песня стала громче или я наконец прислушалась к чему-то, кроме беспокойных мыслей? Я сделала несмелый шаг и засмеялась, как девчонка. Кто увидит меня здесь? Кто узнает? Маска скрывает лицо, праздник пьянит, музыка заглушает скорби, а неведомые существа с хвостами, рогами и зеленой кожей заманивают в пляс.

Чья-то тонкая рука ухватила меня под локоть, покружила и выпустила. Ленты на платье завихрились, поднимаясь и снова опадая. Я поддалась порыву: пробежалась и подпрыгнула, на миг поверив, что лечу. А потом приземлилась и провернулась, чтобы снова быть подхваченной под руки и понестись единой цепью меж волосатым мужичком с козлиными ногами и девицей, кудри которой зеленели, как гроздья винограда.

– Поспешай, поспешай! Зеленая ночь не вечна! – звенели их голоса. – Радуйся, празднуй!

Музыканты отплясывали не хуже прочих: флейтист ударил в воздухе копытцами друг об друга, упал на колени, сыграл хитрую трель специально для красавицы, кожа которой была прозрачна, так же как и ее одеяние. Прелестница увлекла его за собой и скрылась в тумане, а опустевшее место в ручейке заняли Рея и Лайко. Я с трудом узнала их. Скачущие как молодые, они не в такт подпевали, удивительным образом лишь улучшая песню.

– Старый охальник! Куды, куды лапы-то тянешь? – напоказ возмущалась старушка.

– Вертихвоштка! – игриво ругался в ответ старик. – Ишь, заворошила!

Полузмей с тамбурином пощекотал кончиком хвоста рыжую, как лисичка, девчушку, а та отобрала у него инструмент, добавляя его звон в перестук браслетов на запястьях, поросших редкой медноватой шерстью.

Мне бы испугаться… Но Зеленой ночью я была одной из них: одной из странных хохочущих существ, лишь отдаленно похожих на людей. Жасминовые ветви маски переплетались с волосами, а платье стало крыльями. Баклагу, что притащила Рея, давно вскрыли и пустили по кругу, и я тоже, не задумавшись, пригубила терпкого напитка. И поди пойми, что пьянило больше: волшебное варево или сам танец. Но плясала я будто последний раз. Скакала, изгибалась, взмахивала руками и свистела, вторя незнакомым словам. И никто не осуждал, не смотрел косо, не оценивал, насколько изыскан танец и заученны движения. Мы маски. Мы не мы. Было бы перед кем притворяться!

– Зеленая ночь не вечна!

– Радуйся, празднуй!

– Поспешай, поспешай!

– Танцуй, пока не настало утро!

Я – жасминовые побеги. Нежные белые цветы, готовые осыпаться от неосторожного касания, распускающиеся, лишь когда на них не смотрят, самозабвенно пахнущие после дождя. Увядающие, стоит только сломить ветку и поставить в вазу.

А рядом со мной Левкой, Трилистник, Клевер и Хмель. Хмель чудо как хорош! Высок и статен, двигается так, словно лишь для него звучит песня, изящен и спокоен.

– Потанцуй со мной! Нет, со мной! – нараспев требовали девушки вокруг него.

Но мужчина в маске Хмеля не снисходил ни до кого, всецело отдаваясь лишь одной женщине – музыке. Многие красавицы надеялись увлечь его за собой, тянули под одеяло тумана, но он был непреклонен и оставался на поляне. Глянул на меня мельком – остро и цепко – и тут же отвернулся, потеряв интерес. Я не стала навязываться: плясунов, хотя и не таких искусных, было хоть отбавляй.

Меж мной и Хмелем вырос другой танцор. Приземистый и крепкий, с лягушачьей блестящей кожей, посверкивающей капельками влаги. Из-под маски-кувшинки виднелся широкий безгубый рот от уха до уха. То и дело мелькал длинный липкий язык, собирающий росу с маски. Лягух ухватил меня за бедра и потянул в сторону, туда, где клубился непроницаемый туман.

– Нет-нет, – засмеялась я, не поддаваясь, – танцуем!

Лягух послушно зашлепал широкими ступнями с длинными перепончатыми пальцами, я едва успевала переставлять ноги, чтобы не оттоптал.

– Красивая! – Из его рта пахнуло застоявшейся водой. – Пойдем!

– Зачем же? – вновь отшутилась я. – Тут хорошо!

– Со мной пойдем, со мной! – захохотала пробежавшая мимо девица с беличьими ушами, хватая Лягуха за край плохо выбеленной рубашки.

Он отошел немного, но оглянулся и вернулся ко мне:

– С тобой хочу!

– Знаю я, чего ты хочешь!

Я погрозила кувшинке пальцем и отвернулась, дескать, натанцевалась с тобой, боле неинтересен. Но он вырос с другой стороны.

Из тумана, обступившего поляну, слышался пошлый смех и жаркие шепотки. Я, может, и наивна, но не глупа. Того, для чего туда уходят, мне не надобно! И хоть явилась сюда повеселиться, рассудок не теряла. Все-таки у меня имелся жених, пусть и нелюбимый. А раз принесла клятву верности, приняв клеймо невесты, негоже ее нарушать!

Зелье, которым обнесли гостей, кого-то расслабляло, иных веселило. Лягуха же оно раззадорило и добавило упрямства, коим он, видно, и так обделен не был. Он сжал ленты моего платья и натянул, как поводья. Я растерянно огляделась: ни Реи, ни Лайко рядом нет. Не за кем спрятаться! Пригрозила ухажеру:

– Не заигрывайся!

Но он не сдался, а намотал ленты на кулак, заставляя меня приблизиться. Липкий язык по кругу медленно очертил безгубый рот.

– Пойдешь со мной, – не то спросил, не то приказал Лягух.

– Вот еще! – фыркнула я и наступила на широкую перепончатую ступню пяткой.

Ох, и зачем я притащилась на этот праздник! Верно мама говорила: от веселья добра ждать не приходится! Сидела бы себе в особняке, в комнате у камина, радуясь, что никому не нужна… А Лягух оказался крепок – не вырваться! Он притянул меня к себе и заявил:

– Моя будешь!

И что теперь? Звать на помощь? Нет уж! Мать учила справляться самой! Не пытаясь более быть вежливой, я размахнулась и дала ухажеру затрещину:

– Не лезь!

Глаза под маской кувшинки опасно сверкнули желтым, зрачки сузились.

– По-хорошему не хочешь? – прошипел Лягух. – Пойдешь по-плохому!

Он набрал в грудь воздуха, раздуваясь и увеличиваясь. Вздох, второй, третий – и вот уже не приземистый лягушонок стоит, а настоящее чудище выше иного рыцаря ростом! Кожа его натянулась, сквозь нее просвечивали нечеловечески изогнутые кости. Казалось, вот-вот лопнет! А лапищи, каждая в две мужские ладони, оторвали меня от земли.

Вот утащит в туман – и… Мамочки, что же сделает?! Я забилась, готовая кричать, но кто-то, скрытый широкой зеленой спиной, подпрыгнул и звонко шлепнул Лягуха по лысой макушке.

– Не порти праздник, – спокойно, но непререкаемо велел он.

– Пош-ш-ш-шел! – зашипел монстр, но тут же неловко упал навзничь, потянув за собой и меня.

А защитник в маске Хмеля стоял как ни в чем не бывало, будто это не он поставил Лягуху ловкую подножку, а тот сам оступился. Он протянул мне руку, и я, не дожидаясь, пока нежданный кавалер очухается и развяжет драку, подала свою. Хмель вздернул меня с земли, приобнял за плечи и шепнул:

– Не бойся. Пойдем.

Униженный Лягух не отстанет, но не идти же теперь с незнакомцем в клубы тумана, куда одна за другой ныряли парочки? Вестимо зачем! Однако знакомых стариков все не видать, и иного защитника у меня не было. Я опасливо спросила:

– Не тронешь?

– Не трону, – засмеялся Хмель и добавил: – Если сама не захочешь.

Он был чем-то смутно знаком, этот танцор в маске. Но волшебный напиток пьянил, а мысли ускользали, едва пощекотав рассудок пушистыми хвостиками. Не для того здесь собрались празднующие, чтобы думать, а для того, чтобы оставить тяжкие думы за пределами поляны. Зеленая ночь не для загадок, она для безрассудства. И я доверилась Хмелю, ведь что-то внутри и правда подсказывало: не тронет. Если не захочу. Захочу ли?

Он приподнял мою руку за кончики пальцев, едва касаясь, и позволил провернуться под своей. Ветер поиграл лентами платья, и на мгновение снова почудилось – сейчас взлечу! А Хмель, не допуская неприличных объятий, танцевал со мной, двигаясь к краю поляны. Наверное, ему тоже хотелось скрыться от навязчивых девиц, жаждущих уединиться с ним под облачным навесом.

Я улыбнулась, не в силах скрыть гордость. Пусть мы ныряли в перину тумана не ради общества друг друга, но все же Хмель был красив. Лицо его прятала маска, но стати не спрячешь: с гордо выпрямленной спиной, но расслабленно опущенными плечами, со смуглыми предплечьями, увитыми, как плющом, нитями жил, с длинной шеей и тонкими пальцами, с босыми ступнями, он был хорош. На диво хорош! И он кружился со мной на зависть всем вокруг.

Он склонил голову в ироничной благодарности за танец, и темные волосы, чуть длиннее, чем обычно носят мужчины, упали на лицо, скрывая насмешливый взгляд. Я тоже ответила ему поклоном, куда менее выверенным, чем его собственный, конечно. А потом Хмель по-доброму рассмеялся и толкнул меня в туман.

Музыка стала тише, точно мы были не в шаге от лужайки, а намного дальше. Шепот других парочек вился над травой, но увидеть ни одну из них было нельзя. И к лучшему: вряд ли они занимались чем-то, что уместно для посторонних глаз.

– Спасибо, – от души поблагодарила я своего рыцаря. – Напиток раззадорил гостей. Не каждый способен понять слово «нет».

Хмель небрежно пожал плечами, усаживаясь на землю:

– Напиток пригубили все, но не каждый позволил себе лишнего.

Подумав, я опустилась рядом. А куда еще деваться? Бродить в тумане до рассвета, рискуя наткнуться на одну из парочек?

– В маске всякий чувствует себя свободнее, – неожиданно вступилась я за Лягуха.

Все же он не желал мне зла. Это я пришла на праздник, к нравам которого оказалась не готова.

Подтянув одну ногу и обняв колено, Хмель покачал головой:

– Зеленая ночь не надевает маски. Она снимает их.

Он повернулся и наклонился ко мне, а я, отпрянув, неловко упала на локти. Хмель не стал насмехаться, лишь улыбнулся краем рта.

– Кто ты? – спросил он. – Я тебя знаю?

Я села и бессильно развела руками:

– Не думаю.

– Сними маску.

– Нет.

Он не потянулся, чтобы самому сорвать жасминовые листья. Лишь спокойно кивнул: Зеленой ночью всякий имеет право скрыть лицо, сама магия праздника тому помогает.

Ладонь незаметно переползла по траве, и его длинные пальцы накрыли мои. Я хотела отдернуть руку, но не нашла в себе сил. Быть может, касание случайно? В тумане мы друг друга-то с трудом можем разглядеть!

– Ты знакома мне. – Он прикрыл глаза, надеясь ухватить какую-то мысль, но, не сумев, растерянно улыбнулся. – Не помню. Зеленая ночь не дает нарушить свои правила… Все останутся в масках. Но я хочу запомнить тебя.

Он убрал мои волосы за уши, провел ладонями по плечам сверху вниз. И подался вперед, легко, едва ощутимо касаясь губами губ. Я вскочила, обиженно закричав:

– Ты обещал, что не тронешь!

– Соврал, – как ни в чем не бывало ответил Хмель, не делая попыток вернуть меня. – Неужели осудишь за такую малость?

Поразмыслив, я не стала злиться. Все же танцор не обидел меня, а легкомысленными поцелуями обменивались все на поляне. Меня трижды за ночь успели чмокнуть в щеки и один раз в губы, но то была смешливая девчонка с зелеными волосами. Потому я осторожно опустилась на колени и расправила платье.

– Больше не станешь?

– Ни за что на свете! – поклялся наглец и тут же нарушил слово, заключив меня в объятия.

Поцелуй был долгим, горячим и сладким. От него скручивало живот, а дыхание опаляло шею и плечи. Мягкие губы ласкали мои бережно, вопросительно: не оттолкнешь ли? И я, хотя мысленно ругала себя последними словами, не отталкивала, но и не привлекала его к себе, опасаясь потерять рассудок. Так и сидела, опустив руки и позволяя ему обнимать меня, запускать пальцы в волосы, натягивать их на границе боли и наслаждения.

Когда его руки скользнули ниже, стягивая платье с плеч, я встрепенулась. Что же это такое я делаю?! Я невеста Ветра! Та, что поклялась ему в верности, та, что не имеет права нарушить слово во имя спасения города!

– Пусти, пусти!

Я судорожно стиснула ворот его рубашки, притянула к себе, не желая признавать, как сильно не хочется вырываться из хмельных объятий, и пихнула в грудь.

– Проклятая ночь! – выкрикнула я сквозь слезы. И, не оглядываясь, убежала.

Хмель ничего не крикнул мне вслед, не погнался, хотя, стыдно сказать, часть меня желала этого. Но, я чувствовала, он смотрел мне в спину до тех самых пор, пока я окончательно не скрылась в тумане. И нехорошим был этот взгляд…