После стычки с предгорцами Полох не сказал ни слова, а я тому была только рада. Он взмахнул рукой – обломки камней завалили подвальный ход для слуг, и показалось, что обрывается последняя пуповина, связывающая меня с домом. Но Ветер невесту не утешил. А что ему меня утешать? Ему и своих дел хватало: проверить, будут ли дальше стоять стены после случившегося, вымести мусор из коридоров маленьким ураганом, чтобы не гнула спину пострадавшая Рея.

Стариков я тем временем увела на кухню. И вовсе не потому, что они сами не умылись бы и не обработали ссадины, а потому лишь, что находиться рядом с Полохом стало невыносимо.

– Горюшко, не пачкайся! – причитала Рея, когда я споласкивала побагровевшие тряпки, которыми утирала залитого кровью Лайко. – Лучше поди глянь, как там господин!

– В порядке, – ровно ответила я.

Как там господин? Жалеет ли, что отряд героев сумел унести ноги? Собирается ли в погоню? Планирует спуститься в город и показать, что тревожить Ветра не след? Я узнаю после. Когда старики прилягут отоспаться после пережитого кошмара. И когда у меня самой перестанут от страха подгибаться колени.

В голове все не затихали крики ломающих кости людей. Плохих людей, наверное. Обидевших стариков, польстившихся на чужое. Но заслуживших ли то, что сотворил с ними Ветер? Рея решительно отняла примочки:

– Дай сюды, шо я табе, безрукая?

Приходилось спорить с ней, доказывать, что и сама врачевать умею. Лайко же принимал помощь с благодарностью, знай охал, когда щипало. Я проверила каждый сустав и каждый синяк, но, кажется, оба старика больше увечий нанесли осаждающим, чем получили сами. Тем не менее я проводила Лайко к нему в комнатушку, а после подала локоть Рее.

– Нябось думаишь, шо ня дойду? – фыркнула та. – Вот ыш-шо! Знай наших!

За напускной бравадой старуха скрывала настоящую боль: ту, что не от ушибов. Она тоже видела, что творилось с Полохом во время битвы. Доведя ее до постели и уложив, я так и не собралась с силами уйти. Присела на пол якобы подождать, пока раненая уснет. Бабка и правда вскоре ровно засопела, и только тогда я позволила себе всхлипнуть.

– Горюшко, чагой-то?! – тут же встрепенулась она.

– Испугалась.

Ни слова лжи: я и правда была в ужасе. Да только вовсе не потому, что в дом ворвались чужаки…

– Не боись! Мы туточки все друг за дружку. А господин табя оборонит, тут не сумлевайся.

– Я и не сомневаюсь…

Я помолчала еще немного, а потом все же спросила:

– Баба Рея, почему ты не ушла отсюда?

– А с чаго бы мне уходить?

С того, что Полох куда сильнее похож на отца, чем я думала. Не дождавшись пояснений, Рея продолжила:

– Я туточки, почитай, усю жизнь провела. Твоейной согодкой была, когда в горах очутилася. Лайко тада ужо работал у господина Ветра. Ну и я осталася. А потом… – Она мечтательно улыбнулась, вспоминая что-то приятное. – Потом Полох родился.

– Но ты могла уйти в город! Жизнь прожить, семью завести…

– А у мене и была семья. Как у всех: може, не всегда ладили, но зато вместе. Полох опять же… Как внучок мне. Ты потерпи маленько, горюшко. Наладится усе, успокоится. И серденько перестанет заходиться.

Я погладила старушку по лбу, заодно проверяя, нет ли жара.

– Верно говоришь, – со спокойной решимостью согласилась я. – Все наладится. Спасибо, баба Рея. За все спасибо.

Прежде чем я вышла, Рея позвала еще раз:

– Горюшко!

– Я здесь.

– Знаешь… – Сухие щеки горничной заалели. – Монстров ведь тоже можно любить. Я любила. Наверное, слишком сильно.

Я сбилась с шага. Вот так. Значит, вот так. Любить и быть рядом до старости, будучи привязанной магией еще более древней, чем колдовство ши. Можно. Можно ли? Я вышла на редкость спокойной. Страх растворился, спрятался под кровать старой горничной. Я знала, что делать.

Ноги сами несли по сквозным комнатам, через высокие двери, мимо тяжелых занавесок, из которых я едва успела выбить пыль. В страшную залу с портретами – в нарыв на теле дома.

Картины висели на прежних местах, даже столик, что я опрокинула месяц назад, никто не поднял: сюда вовсе не заходили. На месте остался и портрет женщины с темными, будто бы подведенными угольком глазами – покойной матери Полоха.

Шаги гулко разносились в тишине. Я подошла ближе, привстала на цыпочки и коснулась рамы. Некий печальный художник навеки заключил ее в эту клетку. Искусная резьба, сияющие золотые вензеля по углам… Красивая клетка. Но все еще клетка.

– Я поступаю правильно или?..

Я утерлась рукавом. Рея прижилась здесь. Обороняла особняк из последних сил, не отдавала врагу. Она звала это место домом. Сумею ли и я назвать его так же… когда-нибудь? Быть может, через полвека, когда у сына господина Ветра родится свой сын, я буду нянчить его, как старая горничная нянчила Полоха. Быть может, мой портрет окажется в этой комнате, навеки запечатлевший юную глупую птичку, застрявшую на пике горы с подрезанными крыльями. Портрет молчал. Женщина с темными глазами уже сделала свой выбор давным-давно. Ее не удержали ни богатый дом, ни маленький сын. Птичка все-таки упорхнула из ловушки. И пусть она так и не научилась летать, но в краткий миг падения с вершины она была свободной.

А на что ради свободы готова я? С самого начала я знала, что это случится. По моей воле или против нее, со щемящей нежностью или болезненным отчаянием. Я знала это, когда надевала расшитый алым свадебный наряд.

Я сняла портрет, проследила пальцами золотую резьбу… и изо всей силы шарахнула о стену. Золоченая рама треснула, а тишина залы облегченно выдохнула.

* * *

При осаде моя спальня почти не пострадала. Лишь покосилось окно да свалилась гардина, а хрустальный бокал на высокой ножке лежал разбитый у столика. Настоящий беспорядок учинила уже я: распахнула сундук с нарядами, раскидала по полу ненужные тряпки в поисках подходящей, разлила воду, пытаясь смочить пересохшее горло.

Я сильная, я справлюсь. Сделаю все с достоинством. Но руки дрожали, когда я стаскивала рубашку, пожалованную детьми гор. Грубая ткань затрещала у самого ворота, нитки разошлись, когда я освобождалась от одежды нарочно резче, чем могла бы. Хотелось боли – она отрезвила бы. Одежда упала к ногам, и я пнула ее под кушетку. Тщательно расчесалась и, подумав, не стала забирать волосы в пучок, так и оставив их лежать на обнаженных плечах. Развернула выбранную сорочку: нежнейшая ткань, тончайшая, не скрывающая тела. Возмутительно! Бесстыдно! То, что нужно.

Выйти из покоев в таком виде я не сумела. Ну́ как попадется по дороге кто из слуг? А может, я попросту хотела подольше делать вид, что не знаю, для чего все это. Накинула сверху струящийся халат, зеленый, напоминающий о счастливой ночи, когда встретились Хмель и Жасмин. Боги, неужели Зеленая ночь была всего пару дней назад? Казалось, минула вечность…

Сегодня, грея постель господина, рассматривая балдахин его кровати, я буду думать о нем. Не о чудовище, устроившем бойню, а о Хмеле. А может – да простят меня боги Предгорья! – вовсе не буду думать. Буду смотреть в темные насмешливые глаза, позволю себе сгореть в их пламени, а потом вновь ожить. И так раз за разом, снова и снова, пока жар метки не разольется до кончиков пальцев и не взорвется освобождением. А может, все будет совсем иначе, не так, как рассказывала мне мать? Может, будет больно и страшно, может, он унизит и обидит меня, выгонит, получив желаемое? Есть ли разница теперь, когда решение принято?

Я прошла по коридору, вслушиваясь в шуршание одежды. Босая и простоволосая. Готовая. Хотела постучаться, но не стала. Я невеста Ветра. Имею право входить в его спальню. Полох сидел за столом, уронив голову на скрещенные руки. Он не шелохнулся, когда петли скрипнули, – не осталось сил.

– Уйди, – пробормотал жених.

Стоило уйти, наверное. Но я ослушалась. Потому ли, что твердо вознамерилась довершить начатое, или потому, что плечи его поникли как под весом большого несчастья и хотелось коснуться их, утешить?

Я подошла и провела ладонью по его спине. Полох вздрогнул и… расслабился. Ладонь скользнула по плечу, размяла сведенные мышцы. Он поймал ее, притянул и приник губами. И только потом посмотрел на меня.

Глаза господина Ветра широко раскрылись от непонимания… или понимания? Я немного отступила, едва сдерживаясь, чтобы не кинуться наутек. Жадный взгляд пугал и манил. Он забирался под полы халата, угадывал, что под ним есть нечто тайное и запретное. Я потянула узел на поясе. Больше не делала ничего – шелковистая ткань сама соскользнула на пол. Он поднялся осторожно, не отводя взгляда: ну́ как видение исчезнет? Я стояла там еще одетая, но уже обнаженная. Еще девушка, но уже женщина. Не невеста. Жена.

И, словно невидимый поводок, удерживающий его, лопнул, Полох сорвался с места, подхватывая меня под бедра. Он не сразу сумел замедлить ход, поэтому пробежал вперед и прижал меня к стене. Как тогда, в нашу первую встречу… Но теперь ножа для защиты не было, а прикосновения страшили не сами по себе. Они страшили своей желанностью. Он впился в мой рот – нет мочи на нежность! Укусил, лизнул, снова укус…

Я застонала. Слишком страшно, слишком сладко! Откинула голову, подставляя под поцелуи шею, сама не зная, на что надеясь. И получила то, о чем не догадывалась: горячие губы опустились ниже, к ключицам, и еще. Бретели сорочки сползли. Еще немного – и откроют то, что и так почти не прятали. Руки жениха – нет, мужа! мужа в своем праве! – судорожно сжимали бедра, скользили к коленям и снова вверх. Казалось, он хотел охватить всю меня разом. Будь у него сотня рук, все ласкали бы одновременно!

Мне бы воспротивиться. Где подушки и простыни? Где балдахин, который можно разглядывать, пока все не закончится? Мне ведь нужно всего-то перетерпеть немного, а потом сбежать от горного монстра, который, хочет того или нет, навсегда останется чудовищем. Но нет. Я делала нечто, о чем и не мечтала. Зарывалась пальцами в его волосы, будто это я должна расплести их жениху в первую брачную ночь. Тянула и дергала: еще, ближе!

– Хочу, чтобы ты осталась! – прошептал Полох.

– Хочу тебя… – покраснела в ответ я.

Губы оставляли ожоги на коже, метка горела…

– Как давно я мечтал об этом… Как давно ждал… – Дыхание сбивалось, мышцы сводило судорогой, но он лишь сильнее прижимался. – Ты моя! Только моя, слышишь? Никогда не отпущу! Скажи, что ты принадлежишь мне!

Нужно было дать ему то, чего просит. Согласиться, поклясться, а потом уйти. Тихо, пока он, вымотанный, не проснулся. Но я всегда говорила не то, что следует. Слово смешалось со стоном, когда Полох коснулся меня под сорочкой.

– Нет!

– Нет? – Он похолодел и отстранился. – Любимая, что ты говоришь?

Как хотелось вернуть безумный жар в его глаза! Хотелось, чтобы он касался меня больше и дальше. Но я никогда не умела лгать.

– Я не твоя, Полох. Я сниму метку и уйду. После того, что случилось… Я не могу остаться.

И пусть! Пусть я раз за разом буду вспоминать его прикосновения, хриплый голос и глаза. Пусть лучше в памяти навсегда останется Хмель, чем сидеть в клетке Ветра!

Он осторожно опустил меня и отступил. Жар покидал тело, а хотелось задержать его еще хоть на мгновение. Я подалась к жениху, оплетая его шею руками, сама поцеловала в угол недвижимого рта.

– У нас нет иного выбора. Мы можем освободиться только так. Ты ведь сам сказал, Полох. Полох?

Показалось, что он согласится. Растрепанный мужчина в расстегнутой до середины рубашке, такой желанный, такой невозможно недоступный. Я была уверена, что согласится. Поймет. Но он сказал:

– А что, если я не хочу освобождаться?

– Но… – Щеки похолодели. – Ты говорил, что я не нужна тебе…

– Говорил. Когда-то.

– Что ты с удовольствием избавишься от меня.

Он крепко сжал зубы – скулы заострились. Процедил:

– Я передумал.

– Что с удовольствием снимешь метку этим способом, – безнадежно пролепетала я.

Его пальцы стиснули мой подбородок, а губы быстро-быстро коснулись моих. В голосе сквозила горечь. Полох едва сдерживался, чтобы не выплеснуть ее на меня.

– Ты представить себе не можешь, как я хочу этого, любимая. Но если, кроме метки, тебя со мной ничто не держит, что ж… Значит, будет метка. Ты невеста Ветра, Тисса. – Он отпустил меня и вышел на террасу. И, прежде чем взлететь оттуда в небо, почти бесконечное, ограниченное лишь поводком метки, закончил: – Ты принадлежишь мне. Смирись.