Куда быстрее мы преодолели бы этот путь в полете. Но после того, что произошло меж нами в селении детей гор, я боялась прикасаться к Полоху. Казалось, помимо метки невесты мое тело заклеймили его прикосновения, уши вспыхивали, стоило вспомнить о ладонях, ласкающих спину и скользящих вниз, а по шее стекали капельки пота. Но куда страшнее была злость. Она раздирала меня на части, душила, кипятила кровь. Мама… Ох, всего меньше хотелось вспоминать о ней сейчас, но мама учила меня правильно: мужчины лишь развлекаются с нами, не думая о последствиях. Полох смеялся над моим стыдом, но не сказал ничего, что изменило бы нашу цель. Не вспомнил о Зеленой ночи, не попросил остаться, не предложил вернуться домой. Он все так же вел меня по заснеженным горам в поисках средства, что разорвет нашу связь. Все так же мечтал избавиться от шумной и доставучей невесты. Немного повеселился в дороге – только и всего. А я… я с каждым шагом убеждалась, что убраться подальше от Предгорья – единственно верное решение. Еще бы забыть о теплом дыхании на щеках, о потемневших глазах и о губах, что замерли совсем рядом с моими.

– Ноги не натерла? – с издевкой спросил Ветер.

Он летел рядом, заложив руки за голову. Будто не летел даже, а лежал на кушетке, а потоки воздуха услужливо перемещали его с места на место.

Я стиснула зубы:

– Потерплю.

– Ну-ну…

Подаренная нам одежда была куда удобнее, чем нарядные шелка из особняка. Сразу видно, что дети гор ходят пешком чаще, чем господин Полох, привыкший к колдовству. Кожаные сапожки удобно облегали ноги, хоть и были шиты не на меня. Квадратная меховая душегрейка не только не пропускала холод, но и прятала от многозначительных взглядов жениха. Только клетчатая юбка все норовила задраться, когда я карабкалась по валунам, но вряд ли это выглядело так уж привлекательно, ведь под ней имелись портки из некрашеной тонкой шерсти. Зато Ветер в безразмерных одеждах горных жителей смотрелся поистине комично. Дети гор в большинстве своем ниже, но куда шире людей, поэтому коротенькие штанишки открывали верх его сапог, а в тулуп могли поместиться еще три таких же поджарых Полоха. Но я все равно любовалась им. Украдкой, конечно же. Когда жених улетал вперед, проверяя дорогу, и шаловливо кувыркался в воздухе, соскучившись по движению.

– Любимая, мы так к осени не доберемся!

– А ты ведь так спешишь… – процедила я.

– А?

– Говорю, спешу как могу!

Отдаленно напоминающая тропинку полоска земли давно истончилась и пропала среди выщербин горы. Теперь приходилось лезть через камни и оскальзываться на островках льда, то тут, то там расцветающих меж ними. Вот-вот предстояло попроситься к Полоху на руки, и я с содроганием ждала этого момента. Однако стоило Ветру скрыться из виду, я потеряла направление и мигом забыла про гордость. Повсюду были лишь камни и небо, а солнце слепило так, что, казалось, висит сразу со всех сторон. Захотелось кричать от ужаса, но рассудок взял верх над страхом: вопли могут привлечь зверье, вызвать обвал или, что еще хуже, насмешки жениха. Я окликнула негромко, но отчетливо:

– Полох!

Он не ответил, а я растерялась. Нет, невозможно. Ветер не бросит меня здесь хотя бы потому, что не позволит метка. Но может ли подержать на холоде, чтобы стала сговорчивой и не противилась ласкам? Что, если мы оба ошиблись и Полох – истинный сын своего отца? Нет! Я помотала головой, отбрасывая глупые мысли.

Впереди показался огромный валун с неестественно ровными гранями. Время придало ему такую удачную форму, что можно влезть наверх без труда, как по ступеням. Оттуда можно будет осмотреться как следует. Не глядя под ноги, я рванула вперед и сразу за то поплатилась.

– Ай!

Щиколотка запуталась в пучке травы. Растения редко выживали здесь. Только самые выносливые, колючие и стелющиеся по безжизненной почве впивались корнями в недра земли, высасывая из нее последние крохи питательной силы. Одно из таких обхватило сапог, пронзив его колючками.

– Пусти!

Высвободиться не удалось. Пришлось присесть на корточки и распутывать вьюнок вручную. А он, как назло, только сильнее стягивал узлы.

– Ты живой, что ли?!

Я дернулась изо всей силы, покачнулась и завалилась, больно ударившись локтями. Но ушиб показался такой малостью, что о ней и говорить стыдно. Потому что крошечный пучок травы, лежавший на поверхности засохшим сорняком, высунул из-под земли живой побег. Длинный и тонкий, извивающийся подобно змее, утыканный шипами-иглами и очень… очень голодный! Первым позывом было кликнуть жениха. Я уже открыла рот, вдохнула… И промолчала. Перед внутренним взором всплыло воспоминание.

Мне шесть. Время спать, но обнаружилось страшное: на стене, у самого изголовья, сидит огромный паук. Все его восемь лапок растопырены в стороны, мохнатое тельце похоже на пятнышко, за которое я его и приняла, по недосмотру сначала улегшись и только потом повернувшись к нему лицом.

Я цепенею. Скатываюсь с кровати, стою на четвереньках, открывая и закрывая рот, но вместо крика получается лишь жалкий писк. А паук… Нет, он не сидит на месте! Он перебегает туда-сюда, норовит спрятаться меж одеялом и стеной, чтобы потом, когда я усну, выбраться из укрытия. Я боюсь отвести от него взгляд. Хуже, чем паук на стене, может быть лишь одно – его отсутствие. Наконец голос прорезается:

– Мама!!!

Она прибегает почти сразу. Бледная, с расплетенной косой… Но, проследив, куда указывает крошечный дрожащий палец, фыркает:

– Это всего лишь паук!

– Но я боюсь его, мама! Помоги!

По щекам вот-вот потекут слезы. Лишь оцепенение морозит их, не давая пролиться.

– Вот еще! Я тоже его боюсь!

– Я не могу! Мама, мама, мне страшно!

– Не выдумывай! Справишься сама.

Она выходит из комнаты, оставив меня наедине с монстром. А я не могу спать. Сжимаюсь в углу, обхватив колени, и слежу, слежу, слежу… Пока наконец, поднявшись и пошатываясь, не приближаюсь к нему и не пришлепываю с размаху тапкой.

Побег извивался, то приподнимаясь, то кольцами опадая. Шипы царапали сквозь толстую кожу обувки, а узел на щиколотке стал настолько тугим, что стопа онемела. Я распутывала вьюнок, шипя и ругаясь, но стоило освободиться от захвата, как на его месте тут же возникал новый. Нужно всего лишь позвать жениха. Крикнуть: «Полох!» Он не чудовище, он прилетит и спасет меня. Но я медлила. Я справлюсь сама.

– Зар-р-р-раза!

Побег выстрелил новой плетью, но я вовремя пригнулась, и он шлепнул по камням.

Мне пятнадцать. Я стою на площади, судорожно цепляясь за юбку матери, а она неотрывно смотрит на помост. Туда, куда с небес спустился монстр. Его слова звучат как шутка. Кажется, я вот-вот очнусь ото сна, потому что такое не может происходить наяву.

– Я хочу жену этого идиота.

И никто (никто!) не вступается за нас. Она делает шаг, и из онемевших пальцев выскальзывает спасительный край юбки.

– Не-е-е-ет! Мама!

Кажется, я кричу. Кричу и умоляю о помощи, но никто не отзывается. Никто не слышит… не слушает. Никому нет дела.

Я справлюсь сама. Мне не нужна помощь.

– Забери меня! Я расплачусь за отца.

– С-с-с! Зар-р-раза!

Капли крови выступили на ладонях, и растение жадно впитало их. Кажется, ногу проще отрезать, чем высвободить из смертельных объятий. Вьюнок норовил опутать меня коконом, как гусеницу. И, если бы я не распускала все новые и новые петли, уже преуспел бы.

В горах выживать тяжело. Земля не держит тепла, и лишь из самой ее глубины можно высосать немного влаги. Безжизненные камни, здесь, наверху, еще и покрытые тончайшей коркой льда, – единственное, чему нипочем жестокая чистота небес.

– Я тебе не по зубам!

Тут я ошиблась: зубов у существа и не было. Лишившись солнечного тепла и жира удобрений, горные сорняки нашли другую пищу: они подстерегали грызунов и птиц, польстившихся на редкую зелень, обвивали и переваривали, питаясь кровью вместо дождя. Хорошо, что тогда я не знала этого. Ведь иначе нипочем не решилась бы на то, что спасло мне жизнь. У вьюнка зубов не было, но у меня-то они имелись! Я стиснула челюсти на бледно-зеленом теле побега, и тот заметался, не ожидая такой прыти от попавшей в силки птички.

Мне шестнадцать. Папы не стало совсем недавно, и непривычные к работе руки краснеют от мозолей. Я сижу среди грядок и утираю сопли, смешанные со слезами. Бледная ладонь быстро покрывается волдырями, а проклятый сорняк так и сидит, замаскировавшись среди моркови.

– Мама!

Вдова промакивает рукавом потный лоб, глаза ее блестят: она тоже предпочла бы перекинуть эту заботу на плечи слуг, но мы больше не можем себе их позволить.

– Ну что?! Что?! Что еще тебе от меня нужно?! – болезненно вскрикивает она, точно это я виновата в том, что папы больше нет.

– Мне больно, мама… – шепчу я.

– Не выдумывай! – Она поджимает губы и возвращается к делам, буркнув напоследок: – Справишься.

Я хватаюсь за игольчатые листья. Пусть будет больно, пусть полопаются волдыри, пусть потечет кровь! Тогда она заметит, она поймет, что мне тоже страшно…

В первое мгновение трава кажется пушистой, но тонкие иглы, которыми усыпаны листья, острыми крючьями цепляются за кожу, и выдрать их можно только с кусочком живого мяса. Я стискиваю руки сильнее, упираюсь в грядку, откидываясь всем весом… Сначала он трещит: вот-вот оторвется вершок, а корни так и останутся разъедать грунт и мешать росту урожая. А потом он поддается и идет вверх. Я кувыркаюсь назад, сминая поросль на соседней грядке. Ладони горят, но победно сжимают проклятую травину с длиннющим, тонким, но полностью вырванным корнем.

– Куда! Свеклу помнешь, бестолочь! – кричит мама, и я испуганно вскакиваю, опускаю голову и, сцепив зубы, хватаюсь за следующий сорняк.

– Р-р-р-р!

Я рычала, как дикий зверь, меж губ сочилась кислая густая жижа, текшая по жилам растения. Не стану звать Полоха на помощь! Подумаешь, сорняк! Я таких уже немало выкорчевала из грядок! Я сильнее сжала зубы, вцепилась в стебли обмякшей раненой твари, потянула, откинувшись назад всем телом…

Что-то во чреве горы лопнуло, и растение, только что сопротивлявшееся, легко пошло вверх. Земля больше не держала мертвое существо, кольца на сапоге ослабли. Только руки, исколотые шипами, горели да искусанный стебель в тщетной попытке наесться перед смертью впитывал алые капли.

– Решила передохнуть без меня, любимая? – саркастично поинтересовался Ветер, присаживаясь на облюбованный мною валун с ровными гранями. – Чем развлекаешься?

Устроившись, он наконец обратил внимание на зеленого змея, распластавшегося под моими подошвами. Почти уверена, что на лице Полоха мелькнул испуг, а после облегчение, но то могла быть игра клонящегося к закату солнца. Я пожала плечами и невозмутимо ответила:

– Да вот, прополкой занялась…

Он неопределенно хмыкнул, но расспросы прекратил.

– Если продолжить пешком, придется огибать Лысый пик, успеем на место разве что к темноте. А мы и так порядком задержались. Не знаю, как ты, а я не любитель ночевок на природе.

– Ночевок? Разве ты не сможешь отыскать… – Я запнулась. Когда мы с Полохом вылетели из дома, речь шла о небольшой прогулке. Однако приключение затянулось до вечера и не спешило заканчиваться. Кажется, Полох тоже понятия не имел, куда мы двигаемся. – Разве ты не сумеешь отыскать нужное место в темноте?

Ветер смущенно потупился.

– Не уверен, что и при свете дня его отыщу, – признал он. – Никогда прежде не бывал у ши.

– У кого?

– У ши. Древний горный народец. Не слишком гостеприимный. Посему, – он спрыгнул с камня, – предлагаю не терять времени понапрасну и выбрать кратчайший путь.

– По воздуху? – опасливо уточнила я.

Снова горячие объятия, снова дыхание у самого уха и жаркий смешок. Боги, как же не хотелось этого! Или хотелось?

– Нет, по морю, – саркастично отозвался жених. – Давай, любимая. Небольшой овраг – и последний рывок до Звездного пика!

От вида «небольшого оврага», на который указал Полох, у меня подогнулись колени. Высота впечатляла. Скала убегала вниз так резко, точно неведомый мастер обтесал ее ножом, и изгибалась подковой. С одного ее края на другой могла попасть разве что птица… или господин ветров.

Я попыталась судорожно сглотнуть, но горло оказалось пересохшим.

– Ты меня не уронишь?

– Может, и уроню, – не стал раздавать обещания Ветер и показушно вздохнул: – Грустно тогда тебе будет…

– И больно, – нехотя закончила я, замявшись у края.

Страшно было не то что сигануть с него, доверяясь непостоянному Ветру, но и стоять рядом. Я уж решила, что достаточно прожила в особняке жениха и перестала бояться высоты, но, скинув камешек мыском сапога и наблюдая, как он уменьшается до песчинки и тонет в пробегающих внизу облаках, поняла, что так высоко еще не забиралась.

День был непростой, а летал Полох много. Что будет, если силы покинут его раньше, чем из пропасти вырастет Звездный пик? Но в голосе жениха не было и тени сомнения:

– Летим.

Ветер ждал позади, ближе, чем стоило бы. От его дыхания шевелились волоски на затылке, а меж лопаток, под безразмерной душегреей детей гор, бегали мурашки. Он обхватил меня за пояс, бесстыдно запустив руки под одежду, и не спешил исполнять сказанное. Так и стоял, прижимаясь всем телом, и, чуть наклонив голову, дышал в шею.

Я напряглась: впереди – смерть; позади – тесные объятия. И еще неизвестно, что хуже. Его пальцы бездумно скользили по моему животу, и все казалось, что оставленный ими рисунок впечатается в кожу подобно ожогу. И самое безумное – Полох делал это так, словно имел полное право на каждое прикосновение! Пот прошиб меня. От злости. Конечно же, от нее.

– Я бы предпочла пешком.

– Слишком долго, а время к закату.

– Успеем, – закусила я губу. – Если не в обход, а напрямик.

В полукруге каменного тела виднелся крошечный выступ, который стыдно назвать тропкой, но все же отдаленно на нее похожий. Полох проследил за моим взглядом и рыкнул:

– И думать забудь. Сорвешься.

– Поспорим?

– Значит, лучше так, чем… со мной? Неужели настолько страшно?

Его дыхание обожгло мочку уха. Страшно! Еще как страшно! Вот только не уверена, что упасть…

– Ничуть. – Я высвободилась из кольца его рук. Слишком резко, чтобы сохранить видимость равнодушия. – Всего лишь привычнее.

Я спустилась к тропке в изгибе скалы, цепляясь за редкую поросль. Ступила на дорожку. Не так уж и плохо, если подумать. Закатный мостик в Зеленую ночь был разве что вдвое шире, а его я пересекла. Быть может, потому, что тогда переправу со всех сторон обступал туман и не видно было, как высоко придется падать, если споткнусь. Ветер завис неподалеку.

– В чем дело, возлюбленная невеста? Вам не хватило приключений? Или так противно принять помощь от монстра?

Я прижалась к скале, стараясь смотреть только на саму тропинку, а не на бездну, цепляющуюся за ее края. Шмыгнула носом и твердо решила:

– Справлюсь сама.

Распластаться по стене, ощущая спиной холод камня. Выдохнуть, чтобы стать как можно меньше и поместиться на крошечном выступе. Все лучше, чем снова оказаться в его объятиях. Беззащитной и такой податливой. Тропинки едва хватало, чтобы поставить ступню поперек. Еще немного – и мысок свисал бы. Наверное, тогда я ни за что не решилась бы сделать первый приставной шаг.

«Совсем не жутко, – убеждала я себя. – Ни чуточки!» В детстве мы с Роем бегали по бревнам недостроенной папиной лавки. Они были почти такой же толщины. Правда, когда мы соскальзывали с них, падали на песок и траву. Здесь же… Я опрометчиво посмотрела вниз, голова сразу закружилась, а к горлу подступил ком.

– Любимая, прекрати дурить, – откуда-то издалека донесся голос Полоха.

Перед глазами возникла его рука. Нужно всего-то оторвать свою, кажется намертво прилипшую к скале, и довериться. Он перелетит вместе со мной в безопасное место. Подать руку, обнять за шею, вдохнуть терпкий аромат его кожи…

– Справлюсь сама, – процедила я.

Ветер, не мой, летящий поблизости, а настоящий жестокий горный ветер бросался снежинками и норовил оторвать меня от горы. Я мешала ему точно настырная муха, лезла туда, куда людям ход воспрещен. И ураган боролся со мной, обдирая кожу со щек. Сапоги скользили по корке льда, которая становилась все толще и толще, а чистейший стылый воздух выжимал слезы.

Можно попросить о помощи. Глупая девчонка, я ищу опасность там, где можно ее избежать! Полох поможет, прижмет меня к груди, подарит призрачную надежду. А после снова оттолкнет, напомнив, что я никто для него. Ненужная обуза, навязанная отцом. Прогонит, как прогнала мама. Он ведь так и не признался…

В памяти зазвенел мой собственный крик пятилетней давности: «Помогите! Кто-нибудь! Мама! Остановите же его!» А в ответ – тишина. Никто не поможет, если ты не справишься сама. И Полох… Господин Полох потребует плату, когда на него в следующий раз нападет благость. Положит горячие ладони на бедра, поведет ими вниз… Напомнит, что подарил свою милость, и, как и его отец, захочет за нее жертву.

Жених парил рядом. Он смотрел в сторону, якобы нисколько не интересуясь, как там я, но нет-нет да зыркал, проверяя, не сорвалась ли неуклюжая невеста. Он танцевал по потокам ветра, и тот принимал его за своего. Полоху не возбранялось появляться на вершине. Порывы, которые норовили скинуть меня в пропасть, принимали его как дорогого гостя.

Кто он? Легкомысленный плясун, хитрец и обманщик? Тот, чьи пальцы горячи, а поцелуй сладок до горечи? Или все же монстр, ничего не делающий просто так? Хозяин неба над Предгорьем и тот, кто держит в страхе всех вокруг? Или просто покинутый всеми мальчик, не ведающий, что такое любовь?

– Ах!

Уступ под ступней осыпался мелкой крошкой. Сердце забилось в горле, желудок кувыркнулся, а я вжалась в скалу так сильно, что, наверное, могла бы продавить ямку в форме невысокой упрямой девицы. Ветер оказался рядом в мгновение ока. Прижал ладонями мои плечи, чтобы не покачивалась, и рявкнул:

– Ну? Показала нрав? Хватит?

А я не могла выдавить ни слова. Ледяное дыхание бездны проникло под кожу, и сердце трепетало, как птица в тесной клетке. Меня била дрожь, и, если бы не Полох, от одного этого я свалилась бы.

– Я спр… спр-ра-равлюсь-с-с-са…

Глаза, будто подведенные угольком, сузились до щелочек, в глубине которых мерцало пламя.

– Справишься? Отлично! – Он отпустил меня, отлетел назад и выжидательно скрестил руки на груди. Подбодрил: – Ну иди, что ты? Давай-давай! Сама!

Уступчик под сапогами просел: не стой! Иди или прыгай, стоять нельзя! Но ужас заморозил конечности. Ногти скребли по бурой коре скалы и не находили опоры. Я отчетливо поняла: одна не сдвинусь с места.

– Полох… – Голос дрожал так же сильно, как и колени. – Полох…

Не знаю, как он услышал меня, осипшую. Но приблизился.

– Полох… – Есть вещи, с которыми невозможно справиться в одиночку. Наверное, я слабая и безвольная. Наверное, мать стыдилась бы меня. Наверное, я так и не смогла победить монстра и сдалась ему, умоляя о защите. – Полох, пожалуйста, помоги…

Он не заставил просить дважды. И куда только делся циничный насмешник? Горячие пальцы сжали и приподняли мой подбородок.

– Смотри на меня, любимая. Только на меня.

Я подчинилась, и сковывающий тело озноб немного отступил, испугавшись огня в темных зрачках. Ветер обхватил меня за талию:

– Умница. Вот так. А теперь обними за шею.

Руки не слушались, не гнулись, не желали отлипать от камня.

– Просто доверься, любимая. Я держу тебя.

Довериться. Просто довериться. Так ли это сложно, когда самый близкий человек только что предал тебя?

– Держи крепче, – попросила я.

– Крепче, чем ты можешь себе представить.

Я качнулась вперед… Он исчезнет. Вильнет в сторону, не удержит, посмеется и бросит… Быть не может, чтобы поймал! Я качнулась вперед и угодила в стальные объятия, крепче которых не бывало в моей жизни. Только папа обнимал почти так же сильно, почти так же горестно, когда уходил в последний раз.

На мгновение показалось, что у меня тоже есть крылья. Что вот-вот они развернутся, наполненные воздухом, и мы полетим уже не как господин и его ноша, а как равные. Полох взмыл вместе со мной к облакам и негромко спросил, невесть к кому обращаясь:

– Ну как тебя отпустить?