Сама не зная для чего, сегодня я нарядилось в белое. Да еще и волосы заколола шпильками, увенчанными зелеными листьями. Однако Полох не соизволил выйти к завтраку, так что вся подготовленная красота без толку отражалась во множестве зеркал столовой. Что ж, случались дни похуже и поступки глупее, чем этот. Я прихватила чашку кофе и направилась в спальню жениха. И, как повелось в этом доме, сначала переступила порог, а после уже спросила:

– Можно войти?

Полох вздрогнул, резво убрал ноги со стола, опрокинув и расплескав при этом чернильницу, уронил что-то на пол и, быстро подняв, спрятал за пазухой глубоко расстегнутой рубашки. Тщетно попытавшись принять достойный вид после произошедшего, он протянул:

– Разве у нас принято входить без стука?

– Разумеется, – беззастенчиво кивнула я и поставила перед ним чашку. – Следую заведенным вами же правилам, возлюбленный жених.

– Любимая невеста, – ответил он в тон, – вы крайне внимательны! Чем обязан такой заботе? Вы снова припрятали за корсажем нож и планируете перерезать мне горло?

Ветер поймал меня за запястье и заставил наклониться. Приобнял за талию и провел ладонью по ребрам, якобы удостоверяясь в отсутствии оружия под платьем. На миг я забылась. Словно и не было холодных гор, жестокого хозяина ветров и страха. Были лишь Полох – насмешливый и дерзкий – и я, наслаждающаяся его прикосновением. Но то лишь на миг.

– Хотела убедиться, что вам сладко спалось сегодня ночью, возлюбленный жених, – пролепетала я, прикидываясь, что все мысли не сосредоточились на его горячей ладони под грудью.

Ветер не дрогнул. Отпустил меня и, кажется, даже немного отпихнул. Его присутствие на празднике не выдавали ни синяки под глазами, ни зевота. Разве что постель была аккуратно прибрана: либо ее успела застелить Рея, либо вовсе не расстилали со вчерашнего дня.

Хмель не узнавал меня. Он уже надел маску невыносимого, ехидного и самовлюбленного Ветра. Или, напротив, снял личину нежного танцора? Я гневно выдохнула через нос и, пока Полох элегантно подносил чашку ко рту, вырвала ее и сделала большой глоток. Пришлось, правда, тут же высунуть язык, остужая, – обожглась.

– А мне, знаете ли, – сообщила я, хотя никто и не спрашивал, – не спалось этой ночью. Ни разу глаз не сомкнула!

Я уселась на край стола. Ну? Догадаешься? Куда уж понятнее сказать о том, о чем так страшно говорить! Чашка перекочевала к Ветру.

– Мои соболезнования, – равнодушно передернул он плечами. – В следующий раз попроси у Реи сонное снадобье.

– Что вы, возлюбленный жених! Не стоит беспокоиться! Такая бессонница случается разве что раз в год!

Только тут Ветер заметил на столе маску Хмеля и поспешил накрыть ее локтем.

– Хочешь еще что-то сказать, любимая?

Я вспыхнула. Неужели все мужчины так глупы? Или это магия Зеленой ночи продолжает действовать, не давая раскрыть тайну личности? Я с усилием сдвинула его локоть, взяла маску и приложила к своему лицу.

– Разве что поддержать беседу, если моему дражайшему жениху…

Закончить я не успела, ибо Полох не отличался терпением. Он поднялся и упер руки в стол по обе стороны от моих бедер. Подался вперед, вынуждая отпрянуть.

– Зачем ты явилась, любимая? Не заметил, чтобы мы особенно ладили.

Тонкие пальцы, что так бережно гладили меня ночью, нетерпеливо побарабанили по дереву.

– Просто пыталась быть вежливой, – процедила я.

Нет, не узнаёт. Да и нет в этом насмешливом мужчине ничего от моего Хмеля. То было опьянение праздника, обман, украденный поцелуй – не более. Утром все развеялось, как развеялось и обещание Хмеля запомнить меня.

– Хочешь быть вежливой? Отлично! Давай поможем друг другу. Из вежливости.

Полох наклонился опасно близко, его нос скользнул вдоль моей шеи, а следом кожу лизнуло горячее дыхание.

– Ох…

– Что-что? – Ветер издевательски замедлился.

– Пом… – Губы не слушались, я едва шевелила языком, но все же уточнила: – Поможем? Не понимаю…

– Все ты понимаешь, любимая. – Темные брови дрогнули вверх-вниз. – Давай снимем метки прямо сейчас. Раз-два, и готово. Ты и не заметишь! Я буду осторожен… насколько это возможно.

Подол платья пополз вверх, а плечо обожгло прикосновение губ. Тех самых, мягких и нежных, которые ласкали меня на празднике. Я отклонила голову назад, едва сдерживая стон, но одумалась. Полох не Хмель. Пародия на него, шарж, отражение в кривом зеркале. Он посмеется над моей слабостью, унизит, получив желаемое. Я толкнула жениха в грудь, и из-под его рубашки выпала веточка жасмина. Полох неловко кашлянул, подобрал ее и снова сунул за пазуху, прежде чем я успела что-то спросить.

– Тогда зачем ты явилась, женщина? – Он откинул волосы назад, обнажая сережку-коготь. – Если не хотела… этого, для чего разрядилась и вела себя так…

– Как?! – возмутилась я.

– Как будто я тебе нравлюсь!

– Я… – Нет, Полох, я наряжалась не для тебя. Я наряжалась для того, кто не знает моего лица. – Это случайность, – скомканно закончила я, спрыгивая со стола. – Прошу прощения. Я действительно хочу снять метку и оказаться подальше от тебя. Но… не такой ценой.

– Тоже мне цена! – фыркнул Ветер, отворачиваясь.

– Стоило заколоть тебя в первую брачную ночь… – прорычала я.

– Что-что? Ну-ка повтори, любимая!

– Стоило заколоть тебя в первую брачную ночь! – с вызовом повторила я, вздергивая нос.

Босые ступни оторвались от ковра, Ветер вспорхнул… И вот уже сверху вниз буравит меня нехорошим темным взглядом.

– Так что же не заколола? Рука не поднялась?

– Н-настроения не было! – выкрутилась я.

– Жаль…

Полох задумчиво почесал подбородок и будто забыл про меня. Опустился на пол, обмерил комнату шагами, отпил кофе. Когда я уже решила, что разговор окончен и пора ретироваться, приблизился и накрутил прядь моих волос на палец.

На какой-то миг показалось: вспомнит! Лицом к лицу, с одним дыханием на двоих, без масок… Нет. Ветер ухмыльнулся краем рта и произнес:

– А знаешь, ведь ты права.

– С чего это вдруг? – заспорила я, прежде чем осознала сказанное.

– Хорошо, не права, – легко согласился Полох.

– Нет-нет, я не против! Я права! А в чем?

– Насчет цены.

Я приняла вид суровый и глубокомысленный, но что толку? Перед грозным господином все так же стояла наивная девчонка. Он мимолетно погладил меня по щеке:

– Метка берет свою плату и исчезает. Боль первой брачной ночи, кровь…

Не раз и не два за годы ожидания жениха я думала о предстоящей пытке, и ужас сковывал тело, как сковывают цепи. Но сегодня отчего-то к страху примешалось новое чувство – позорное любопытство. Я вспомнила, как горячие ладони Хмеля тащили платье с плеч, его шепот и губы. Разве могут такие ласки окончиться болью? Но Полоху, к счастью, мои мысли были неведомы. Он сказал:

– Чтобы избавиться от клейма, мы заплатим равную цену, но другой монетой.

Жених все не оставлял в покое мои волосы, и я скрутила их тугим жгутом.

– Какой монетой?

Вырванный из задумчивости, Ветер подхватил с пола сапог, плюхнулся на кровать и, завалившись на спину, принялся его натягивать.

– Ну, чего встала? Накинь на себя что-нибудь менее откровенное. Нас ждет прогулка.

Платье в самом деле бесстыдно оголяло руки, и я скрестила их на груди. Вышло так, будто упрямилась.

– Куда?

– Туда. – Кивок в сторону окна.

– Зачем?

– Затем… Любимая, я что-то не понял, ты хочешь снять метку невесты или жить со мной долго и счастливо?

– Хочу… – Я позорно задумалась, но все же закончила: – Снять метку. Но не понимаю, что нужно делать.

Ветер закинул ладони на затылок, рассматривая меня с некоторым удивлением:

– И где же та невинная глупышка, которую я похитил из Предгорья? Разве тебе не полагается трястись от ужаса и выполнять все мои пожелания?

И посмотрел на меня так, что уши снова вспыхнули от смущения.

– Невинная глупышка немного поумнела. Куда мы отправимся?

Жених хохотнул, и в этом смехе послышались звуки песни Зеленой ночи. Но наваждение исчезло так же быстро, как появилось.

– К самым древним из горных существ. Если кто-то и знает секреты метки, то они. И поверь, любимая, я с удовольствием совершил бы это путешествие без твоего навязчивого общества, но, к сожалению, на таком расстоянии связь нам обоим доставит некоторый дискомфорт.

Один сапог так и остался ненатянутым, а Полох сел на кровати, уперев локти в колени. Я же опустилась в его кресло и машинально поднесла к губам чашку с недопитым кофе. Глотнула, облизнулась и наконец спросила:

– Если с самого начала можно было просто спросить у этих существ, как избавиться от метки, почему ты до сих пор этого не сделал?

– Ну, во-первых… – Ветер встал, чтобы отнять и осушить кружку, но в ней обнаружился только кофейный осадок, так что он брезгливо скривился, но от плевка удержался. – С чего бы мне тебе помогать? По доброте душевной? Много ты видела благородных монстров?

Я кивнула. Не много, тут он прав. Пожалуй, только одного.

– А во-вторых?

– А во-вторых… – Полох вынул из-за пазухи помятую веточку жасмина и, блаженно зажмурившись, принюхался. – Считай, что у меня не было мотивации.

– То есть теперь она есть?

– Более или менее.

– И ты хочешь от меня избавиться?

– Отныне и навеки.

Он изящно поклонился, а я стиснула зубы и сквозь них выдавила:

– А тебе не приходило в голову, что я могу передумать?

– Ты… что?

Он уронил руки, и те плетьми повисли вдоль корпуса.

– Меня неплохо приняли. Дом уютный, опять же виды и закаты… Рея готовит чудесные блинчики! Быть может, я хочу здесь задержаться.

Растерянный господин гор – разве есть на свете зрелище приятнее? Удивленное выражение на его лице сменилось растерянным, в том скользнула надежда, которая перетекла в досаду и, наконец, понимание.

– Издеваешься? Что же, имеешь право. Я тоже немало насмехался над тобой. И что ты предлагаешь, любимая?

– Выгодную сделку. Я отправлюсь с тобой к твоим горным существам.

– Уж не думаешь ли…

Я не позволила себя перебить:

– Если ты позволишь мне повидаться с матерью.

О, я поняла правила игры! Просить, умолять, быть милой и вежливой с этим мерзавцем, наступая на свою гордость, – тщетно! Шантаж, только шантаж! Этот язык он понимает.

– И в котором из миров эта сделка мне выгодна?

– Во всех, в которых ты хочешь избавиться от… как ты говорил? Упрямой, приставучей, требовательной и шумной девицы. Ну что, по рукам?

– Тебе полагалось бы благодарить меня за призрачный шанс заполучить свободу, – бесцветно произнес Полох.

– Угу.

– Да даже за то, что ты вообще до сих пор жива и не поругана.

– Ага.

– А ты выставляешь мне ультиматум?

– Я лишь следую заведенным вами правилам, возлюбленный жених. – Я безропотно склонила голову.

Полох поднял палец, собираясь сказать что-то еще, набрал в грудь воздуха, но не стал. Его брови изобразили странный танец, сережка сверкнула на солнце… Вот сейчас шуганет, напоминая, кто у кого в гостях, и прощай, моя выгодная сделка!

– По рукам, – неожиданно согласился монстр.

Ему так и не пришло в голову, что я в самом деле могу захотеть остаться…

* * *

Когда он нес меня сквозь облака домой, восторг смешивался с паникой. Хотелось развернуть крылья и распробовать радость полета, но Ветер щелкал меня по носу и шипел:

– Не вертись, а то брошу!

Ослушаться означало распластаться на камнях, таких же острых у подножия гор, как и на их вершинах. И я послушно замирала, нехотя прижимаясь к его груди и вслушиваясь в судорожные удары сердца.

– Нам туда, где алый флаг, – попыталась руководить я, но в ответ Полох чувствительно укусил меня за шею.

– Решаю здесь я! Ты же любитель прогулок, вот и прогуляемся вместе.

Я обиженно надулась, но указывать, куда лететь, перестала. А то еще правда сбросит вниз…

Он приземлился за несколько улиц от дома. В той части города, где хибарки-развалюхи чаще становились пристанищем бродячих животных, чем людей, а низкорослые деревья почти полностью скрывали дорогу.

– В вашей низине воняет, – брезгливо скривился Ветер.

– И ничего подобного! – оскорбилась я.

Вдохнула густой теплый воздух, так отличающийся от горного, и… едва подавила тошноту. Прежде незаметные, привычные запахи вызывали дурноту. Кошачьи метки и крысы, падаль и свежеиспеченный хлеб, копчености и сладковатый душок пахучих масел, которым заманивают клиентов в самые дорогие лавки, – все это смешалось, прогрелось солнцем и варилось в общем котле. Недвижимый воздух густел и оседал. Ветра в Предгорье не было, поэтому вонь со временем не исчезала, а наслаивалась. Прежде я ее не замечала…

– Ну и пусть! Притерпишься. Зато здесь тепло!

Я попыталась скинуть плащ, которого едва хватало, чтобы защититься от пронизывающего холода гор. Здесь же в нем сразу стало трудно дышать от зноя.

– И не думай, – предупредил Ветер, накидывая капюшоны на нас обоих.

– Но жарко!

– Ничего, притерпишься, – передразнил Полох. – Лучше, чтобы в честь твоего мнимого возвращения устроили праздник? Может, мне, чтобы не портить веселье, еще и торжественно заколоться на площади кухонным ножом?

Показалось или насмешка и впрямь отдавала горьким привкусом страха? Продираясь сквозь плотно сомкнутые ветки деревьев, я краем глаза следила за Полохом. Изящный и ловкий, он держался так, словно шел по коридорам собственного особняка. Прямая спина, ровный шаг, гордо приподнятый подбородок. Нет… Почудилось! Откуда бы взяться страху в этом мужчине? В конце концов, это же сам Ветер! Хотя я и начинаю иногда об этом забывать…

Не сказать, что две закутанные в плащи фигуры в середине лета привлекали меньше внимания, чем могло бы явление монстра в Предгорье. Но все же больше чем на тихий смешок или изумленное хмыканье никто из редких прохожих размениваться не стал. Мало ли на свете чудаков! Поэтому прокрасться к моему старому дому и нырнуть в заросли пионов не составило труда.

Я с облегчением скинула накидку и, не удержавшись, вырвала несколько сорняков с морковной грядки: совсем они заросли без меня… Полох же придирчиво выбрал местечко в тени вишневой кроны и растянулся на земле, закинув ногу на ногу и прикрыв глаза.

– Будешь и дальше любоваться мной или все-таки поздороваешься с матушкой? – поинтересовался он, не поднимая век.

Я вспыхнула, пойманная с поличным, и поспешила к крыльцу. Все здесь было прежним. Конечно, двор стоило бы подмести, покосить траву и помыть окна. Но разве матери, потерявшей единственное дитя, до того?

Я бесшумно поднялась по ступеням, привычно пропустив третью – скрипучую. Занесла кулак, чтобы постучаться, но одумалась. Я все-таки дома! Налегла за ручку. И… не сумела войти!

Прежде никогда не запиравшаяся дверь была на замке. Я растерянно толкнула ее еще раз, но ответом мне было звяканье замка: здесь гостям не рады!

– Мама! – негромко окликнула я.

Полох не станет сидеть по дворе до вечера, еще и издеваться начнет, дескать, никто моего возвращения не ждет. Я запустила пальцы в волосы, соображая, как быть, и только тут заметила, как сильно растрепалась после полета. Скорее поправить прическу, не то мама при встрече отхлещет полотенцем! Едва вынув шпильки из пучка, я услышала голоса у калитки. Один из них принадлежал незнакомому мужчине, а второй, высокий, звонкий, смеющийся, – хозяйке дома.

– Охальник! Ну куда, куда лезешь? Я только проводить дозволила, ничего не обещала! – кокетничала мама.

– Ну дай хоть поцеловать тебя на прощание! Дай! А то корзину не верну! – шутливо угрожал кавалер.

– Вот еще! Ишь чего удумал! Целовать!

Она ругалась, но полную корзину продуктов у кавалера не отнимала, намекая, что он мог бы ее и в дом занести. Весь вид матушки говорил о том, что привлечь внимание она не прочь. В косы вплетены цветные ленты: одна траурная синяя, одна алая и одна белая – свадебные. Не дело вдове и недавней матери невесты их носить, только если сама не ждешь жениха.

– Мама, – прошептала я.

Навернулись слезы. Я опустила ногу на третью ступень, и та предательски скрипнула.

Мать вздрогнула и повернулась на звук. Румяная. В новом платье и бусах. В ушах сверкают сережки, которые не может позволить себе обычная горожанка, а вот мать той, кто спас город, – вполне. Лицо ее перекосило, и она поспешно вытолкала кавалера со двора:

– Милый, зайди к вечеру.

– Да ну, как же? – растерялся тот. – А корзина-то?

– Корзину давай.

Она нащупала плетеную ручку и так же, не глядя, притворила калитку. Молча прошла мимо меня, не с первого раза отомкнула замок и, опасливо оглядевшись, впихнула внутрь.

Корзина с продуктами упала, из нее вывалились колбаса и кусок сыра, испещренного аппетитными дырками. Изданный матушкой звук получился чем-то средним между криком и писком:

– Ты что натворила, глупая девчонка?!

– Мама…

«Я жива, я в порядке! Я скоро вернусь!» Слова застряли в горле. Вместо них по щекам побежали соленые ручейки.

Она распахнула объятия, и я с готовностью бросилась в них, но вместо того, чтобы погладить по спине и успокоить, мать кинулась собирать волосы, которые я не успела заколоть.

– Мама…

– Как додумалась-то… маленькая… эгоистичная… Что делать теперь? Как вернуть… – бормотала она, сильно дергая пряди и неловко выдирая волоски.

Я с трудом отстранилась, иначе рисковала остаться без волос вовсе: руки матери тряслись и никак не могли удержать мелкие шпильки. Я утерла слезы рукавом и улыбнулась:

– Мама, все в порядке! Я…

Меня прервала звонкая оплеуха.

– Вижу! – процедила она, потирая ладонь, и снова засуетилась: накинула крючок на дверь, плотно задернула занавески, а вернувшись, вцепилась в воротник так, что едва не порвала.

– А если увидят? Тебя видели, признавайся? Кто? С кем говорила?!

Загривок все еще болезненно пульсировал после удара, а я не могла проронить ни слова. В чем провинилась? Чем обидела? Я с усилием разжала мамины пальцы. Удобной одежды у меня не нашлось, так что Полох, посмеиваясь, велел надеть в путешествие свою рубаху, и порвать ее не хотелось.

– Мама, что с тобой?

– Со мной?! Что со мной?! Это с тобой что, глупая, самовлюбленная девка?! Как ты додумалась… Как посмела сбежать от господина? Представляешь, что он сделает со всеми нами? Представляешь, что сделает со мной?!

– Да нет же! Ветер…

«Он во дворе, он не так плох», – хотела сказать я. Но не сказала. Мое чудовище и правда оказалось не таким монстром, как принято считать. Монстр подкрался с другой стороны. Втерся в доверие, лишил нормальной жизни и внушил, что пожертвовать собой ради города – счастье и честь. И я поверила. Вот уж правда глупая девчонка!..

Предгорье щедро отблагодарило Ару за жертву. Чтобы страдалица не тосковала, ей выплатили откуп, на который можно купить множество нарядов и украшений. Ее угощали деликатесами и одаривали приятными мелочами. Проводить до дома внезапно разбогатевшую вдовушку, а то и взять в жены, дабы спасти от одиночества, готовы многие. Не зря мама обрядилась в ленты невесты. Кто она, если не невеста? Без мужа, без детей, с приданым… Да и выглядит моложе своих лет. К чему тосковать о былом, если можно начать жизнь заново?

Мать погладила кошель при поясе, собрала рассыпавшиеся из корзины продукты и водрузила их на стол. А потом и меня, притянув, усадила на лавку.

– Вот что… – Она поцеловала меня в лоб, обхватила ладонями за щеки. – Ты должна вернуться, пока господин Ветер не спохватился.

Вот здесь бы вновь политься слезам, но теперь глаза были сухи.

– Что я должна сделать? – сипло переспросила я.

– Вернуться к господину! Умолять его о прощении, врать, что ушла погулять и заблудилась… Тисса, доченька, ты же умница! Чему тебя мама учила? От тебя наше счастье зависит! Весь город на тебе держится! Ты должна…

– Я должна… – бездумно повторила я.

О, как часто за пять лет я это слышала! Я должна спасти город, должна исполнить долг! Должна, должна, должна!

– Вот-вот, милая! Ты же понимаешь! – закивала мать. – Ежели тебя кто увидит, меня на части порвут! Отберут все, что имею! Уходи, возвращайся к нему, доченька! Не будь эгоисткой!

Так, как я смеялась, мог бы смеяться только умалишенный. Я растрепала волосы и локтем закрылась от матери, потянувшейся снова их заколоть. К чему это притворство? Строгий пучок невесты, что жених должен разобрать первой брачной ночью. Я ведь никогда и не была невестой! Даже жертвой не была! Лишь товаром…

– Тебе хорошо заплатили за меня?

– Доченька, ну что ты? Разве деньгами измеришь?..

– Хорошо? – повысила я голос.

Мать прикусила язык:

– Достаточно.

Я в последний раз окинула взглядом дом. Он был почти таким же, каким я его оставила. Вот только добавились занавески из тяжелой дорогой ткани, новая скатерть и посуда, а в открытую дверь моей бывшей комнаты виднелось повернутое к стене разбитое зеркало. Меня здесь больше не ждали.

– Если я уйду сейчас, ты потеряешь меня навсегда.

Материно лицо осунулось, на нем разом проявились морщины – следы прожитых лет и пережитых потерь.

– Я уже потеряла тебя. Тогда же, когда потеряла мужа, – ровно произнесла она. – Пора строить собственную жизнь.

– Надеюсь, это была выгодная сделка.

Я твердым шагом направилась к выходу. Мать ничего не ответила, не окликнула, не попрощалась. Наверное, она боялась, что я передумаю и останусь.

Когда я возвратилась к Полоху, невыносимому, самодовольному и ироничному, готова была к насмешкам. Собиралась защищаться и отшучиваться в ответ. Но он прочитал что-то на моем лице. Молча прижал к груди и с места взмыл в небо. Внизу послышался треск, какой бывает, когда ураган ломает деревья. С таким же треском разбилось на кусочки мое сердце.