– Впрочем, что это я? Разумеется, это он тебе дал, – отец Падрон стоял в десяти шагах от нее, удерживая Коула в магическом захвате.

С ним никого не было. Должно быть, он один пришел, чтобы спрятать свои секреты от остальных жрецов.

Секреты, ради которых он был готов убивать.

Но Сериз все же не побежала. Некая странная потребность в близости заставила ее искать в его лице схожие черты. И она их нашла в расположении глаз – левый был еле заметно выше правого – и в легкой асимметрии губ, которые в одну сторону тянулись чуть дальше, чем в другую. Она была больше похожа на маму, но образ отца проступал в мелочах.

– Теперь ты знаешь мой позор, – сказал он, горько глядя на последние угольно-черные язычки пламени, колыхающиеся над кучкой пепла. – Моя кровь горит черным, ибо я совершил грех столь гнусный, что двадцать лет искупления не могут его загладить. Я нарушил клятву воздержания, Сериз. Богиня меня не простит.

Она покачала головой. Он все не так понял.

– Она отвергает все мои подношения, – продолжал он, – я давал ей свою кровь и свою боль. Я молился до хрипоты. Я обращал неверующих и изничтожал еретиков во имя ее, но этого недостаточно.

Сериз вспомнила его истерзанную спину и начала понимать, как он превратился в такого холодного и жестокого человека. Он не знал, что был umbra sangi, что вдобавок к жречеству получил кровь богини. Никто не рассказал ему, что богиня даровала ему способность любить, чтобы он мог продолжить ее род. Он верил, что акт любви для него под запретом, и считал, что согрешил с ее матерью.

И с тех пор он себя наказывает.

Сериз ничего не могла поделать с сочувствием, зарождающимся в ней. Несмотря на все, что он натворил, она понимала его как никто: с помощью страха и лжи Орден стремился ею управлять, ослабить ее силу, заставлял считать грехом нечто столь же естественное, как приливы и отливы. Как иронично, что страх, который отец Падрон использовал против нее – якобы акт любви притупит ее дар, – навредил и ему самому. Он верил в ложь Ордена, и чувство вины и стыда копилось в нем все эти двадцать лет. Он соткал на своей спине плащ из шрамов и полжизни нес этот груз. Это превратило его в чудовище, но порожденное болью, а не злобой. Возможно, под шрамами еще осталось что-то нежное – что-то, к чему она могла прикоснуться.

Возможно, она смогла бы вытащить его из тьмы.

– Вы неправы насчет черного пламени, – сказала она. – Это не знак того, что богиня отвергает ваши подношения. Это знак, что вы отличаетесь от других жрецов.

Он отшатнулся, дернув себя за верхнюю губу.

– Только не думай, что можешь толковать знаки мне, дитя без зрения. Ты ничего не знаешь.

– Я знаю, что для вас любовь – это не грех, – сказала она. – И для меня не грех, и для любого, кто ее желает. Богиня страстна. И она сделала нас по своему подобию, чтобы мы были такими, как она.

– Будь осторожна, Сериз. Еще немного, и ты начнешь кощунствовать.

– Прошу, выслушайте меня, – взмолилась она. – Пламя горит черным, потому что вы не обычный жрец. Вы потомок Шиеры. Поэтому вы так могущественны и можете делать то, что другим жрецам не под силу. В ваших жилах течет кровь богини.

Едва упомянув имя богини, она поняла, что вышла слишком далеко за грань его веры. Стоило догадаться, что он ей не поверит. Она и сама не поверила в эту правду, когда Неро впервые ей об этом рассказал.

Взгляд отца Падрона похолодел и затвердел, и она съежилась под его весом.

– Еретичка, – прошипел он, с треском метнув в нее заряд энергии. Она не успела отразить атаку, и ее губы сжались. – Не желаю больше тебя слушать.

Сериз закрыла глаза и представила, как тает его заклятие. Освободившись, она закричала:

– Вы будете слушать! То, что вы сделали столько лет назад, не преступление. Простите себя и прекратите изливать свою, – еще два заклятия просвистели в ее сторону, но она отразила их, – вину на всех окружающих!

Его рот удивленно раскрылся:

– Как ты это сделала?

– Богиня хочет, чтобы вы меня выслушали.

Похоже, он забыл о заклятии, наложенном на Коула, и тот уже сумел высвободить одну ногу и пытался выволочь остальное тело из молельни. Растерянно качая головой, отец Падрон заметил движение. С вниманием не большим, чем обычный человек уделяет мухе, он взмахнул рукой, и шея Коула переломилась пополам, а тело грузно осело на пол.

Сериз прикрыла рот рукой.

– Эта смерть была чище, чем он заслуживал, – задумчиво сказал отец Падрон, пихая Коула ботинком. – Я могу пощадить тебя, если ты раскаешься, Сериз.

Ложь так гладко выскользнула из его губ, что она почти в нее поверила.

– А с матерью Страут вы поступили так же? – спросила она и, представив черно-белый дневник покойной посланницы, наконец поняла, почему мать Страут спрятала сведения о ритуале снятия проклятия. Она знала, что жрецы представляют угрозу, и хотела оттянуть миг их освобождения от служения королю настолько, насколько могла. – Она узнала правду о ваших делах с Коулом?

Отец Падрон не сказал «да», но и отрицать не стал.

Это и был ответ. Он убил Видящую – верную храмовую госпожу, которую почитали все, кто ее знал, бывшую посланницу при дворе двух королей. Преступления отца Падрона не ограничивались незаконными пытками и убийством мирян. Даже сестрам в Ордене Шиеры угрожала опасность, исходящая от этого человека.

Сериз отступила на шаг в сторону алтаря. Клинок Петроса все еще был пристегнут к ее спине. Она не хотела им пользоваться, но, если она не сможет иначе заставить его прислушаться, возможно, придется.

Она знала, что противоречить его вере бесполезно – он лишь обвинит ее в ереси. Нужно было найти другой подход. Но она не успела попытаться – в молельню вбежала Нина, да так быстро, что вуаль почти впечаталась в ее лицо.

Нина бросилась перед Сериз, закрывая ее телом, и закричала:

– Не трогай ее!

Напрягаясь, Сериз приготовилась защищать сестру, но Нине помощь не требовалась. Отец Падрон покачнулся, будто Нина его ударила. Она откинула со своего лица вуаль, и он издал мучительный крик, прикрывая рукой глаза, будто ночное создание, съеживающееся от солнца.

Что происходит?

Сериз только и могла переводить взгляд с сестры на отца Падрона и обратно в поисках хоть какого-то объяснения, почему тот упал на колени. Она не могла ничего понять. Только колышущаяся грудь и дрожащие руки Нины подсказывали, что она от него в таком же ужасе, как он от нее.

Почему они так друг друга боятся?

Нина встала над ним, и отец Падрон глядел на нее сквозь пальцы. Сначала он бросал на нее неуверенные короткие взгляды, но они становились все дольше и смелее, и в конце концов он опустил руки и выпрямился. На его лице заплясала улыбка – ухмылка, до краев наполненная ядом, от которой по шее Сериз побежал холодок.

– Больше не действует, – сказал он Нине, которая баюкала свой округлившийся живот, медленно подаваясь назад. – Твоя власть надо мной кончилась, – он говорил так, будто они были знакомы, но этого быть не могло. Он гордо поднял подбородок. – Тебе меня больше не соблазнить.

Осознание обрушилось на Сериз с такой силой, что она забыла, как дышать. Она упала перед алтарем, не замечая, что ее колени подкосились. Как же она ошибалась! Столько лет назад внимание отца Падрона в Солоне привлекла не мама.

Это была Нина.

Пол как будто покачнулся. Сериз оперлась на плиты, но тщетно. Все будто перевернулось, она не понимала, где верх, где низ. Мама на самом деле ее бабушка. Отец – ее дед, а значит, она все-таки Солон.

А ее сестра…

Она подняла взгляд на Нинин живот. Вот где сейчас ее брат или сестра. Она достаточно долго смотрела на лицо Нины, чтобы увидеть сотню извинений, начертанных в морщинках вокруг рта. «Моя мать». Сериз никак не могла смириться с правдой. Ее разум отказывался такое позволять. Нина покачала головой, напоминая, что отец Падрон все еще ничего не понял. Он не знал, что у него есть ребенок.

– И послушай историю дальше, – сказал он, а глаза его сузились, сосредоточившись на Нине. – Вот причина моего греха. Она соблазнила меня своим колдовством.

– Нет, – прошептала Нина, – все было не так.

– Не отрицай, – отрезал он. – Больше никто меня не искушал. Даже когда я только с тобой познакомился, твое лицо меня не впечатлило. Но ты возвращалась снова и снова, приносила мне сладкие пироги, улыбалась, смотрела на меня своими глазами, и все сложнее становилось отворачиваться, пока видение твоего лица не поглотило меня. Ты была в каждой моей мысли. Как это называется, если не колдовство?

– Любовь, – сказала Сериз, с трудом поднимаясь. – Она делает привлекательность Солонов сильнее. Поэтому ее лицо так восхищало вас – потому что вы ее любили. Но больше вы этой любви не чувствуете, поэтому привлекательность не действует.

Сериз сделала еще один шаг к нему, как к раненому животному. Она не ожидала, что он прислушается к ней, но, когда он изогнул бровь в знак внимания, она увидела свой шанс и продолжила:

– Это ведь случилось не за один вечер, не так ли? При первой встрече вы подумали, что она красавица, но не более того. Потом, когда вы свели знакомство поближе, вам казалось, что она все более и более прекрасна, пока это не стало невыносимо.

Его молчание подтвердило ее правоту.

– Мне знакомо это чувство, потому что я тоже ее люблю, – продолжала она. – Нина никому не желает вреда. Иначе она бы использовала свое лицо как оружие, вместо того чтобы скрывать его за вуалью.

Сериз вытащила из-под платья цепочку и показала ему поврежденную подвеску, которая защищала ее с момента прибытия во дворец. Теперь она поняла, откуда взялось украшение и почему отец Падрон выглядел таким изможденным каждый раз, как оно спасало ей жизнь. Оно было связано с его энергией.

– Вы дали ей эту вещь, не так ли? Вы сделали кольцо и связали его со своей энергией, чтобы защищать ее. Вы хотели, чтобы она была в безопасности, потому что любили ее. Богиня не стала бы вас за это винить.

Два долгих удара сердца она, затаив дыхание, смотрела, как он осознает ее слова, взвешивая их против истины, за которую цеплялся всю жизнь. Ей не понаслышке был знаком страх отпускать – будто падение спиной вперед, а приземлиться некуда. Его взгляд давал ей надежду. В нем было окно, приоткрытое достаточно, чтобы впустить ветерок сомнения.

Но все же оно захлопнулось, и она во мгновение ока потеряла его.

– Ты не одурачишь меня насчет черного пламени и не одурачишь меня насчет нее. – Он повернулся к Нине, и взгляд его мог расплавить железо. – Она признается в том, что соблазнила меня, и я исполню ее наказание.

Сериз покосилась на тело Коула, избитое и окровавленное, еще недавно висевшее на стене пыточной камеры. Она уже видела, как отец Падрон понимает правосудие, и не могла позволить ему наказывать даже насекомое, не говоря уж о ее сестре. Или матери. Кем бы ей ни приходилась Нина, это было неважно, потому что ничего не изменилось. Она любила Нину больше жизни, больше любой цели, учения или пророчества и бесконечно больше человека, который был ей отцом.

Без колебаний Сериз вынула из ножен Клинок Петроса и наставила на него. Но легким движением запястья отец Падрон отправил его в полет через весь зал. Она атаковала вновь, на сей раз выбросом энергии, который отбросил его на двадцать шагов. Он упал на пол и проехался по нему, ударившись о дальнюю стену. Очнувшись, он был слишком потрясен, чтобы отвечать. Он вдохнул ртом, без сомнения, чувствуя вкус ее энергии и задаваясь вопросом, как это возможно – женщина, владеющая магией.

Она не видела причин скрывать ответ.

– Я не еретичка и не колдунья, – сказала она, подняв подбородок. – Но я, без сомнения, дочь своего отца.

Он моргнул раз, второй, третий. Наконец правда сложилась в его голове. С извращенным чувством удовлетворения она наблюдала, как краска уходит с его лица. Он столько всего от нее скрывал, но узнал правду последним там, где она действительно имела значение.

– Это невозможно, – пробормотал он, осматривая ее лицо точно так же, как она осматривала его несколько минут назад.

– Да, мне тоже не очень нравится, – сказала она.

– Невозможно, – повторил он. – Это ложь. Наверняка. Я никогда не возлежал с другой женщиной. Будь ты моим дитятей, ты была бы первенцем. И у тебя было бы проклятие матери.

Нина заговорила дрожащим голосом:

– Я родила близнецов. Первый ребенок родился мертвым, – она посмотрела на Сериз. – А ты была второй.

– Это невозможно, – вновь пробормотал отец Падрон.

Сериз повторила слова, которые ей однажды сказал Дэрик, когда она прикрылась верой от того, что ее пугало:

– Игнорирование здравого смысла – это не вера. Это глупость.

Его лицо затвердело от ярости. Предупреждающий крик Нины опоздал. Поток его энергии ударил Сериз в грудь, прежде чем она успела приготовиться, но, вместо того чтобы отбросить ее, заряд остановился у груди, жужжа, как рой пчел. По ее коже пробежало странное давление, будто магия пыталась проникнуть внутрь нее. На самом деле так и было. Ахнув, она посмотрела на отца Падрона. Он пытался остановить ее сердце. Удивляться этому не следовало, но она все равно удивилась. Он знал, что она его дочь, и все же ненавидел ее.

От подвески, покоящейся на платье, разлилось тепло. В последнем своем защитном усилии она развеяла удар и раскололась надвое. Звеня по полу, обломки металла вытягивали энергию из своего источника, и отец Падрон сгорбился, привалившись к стене, истощенный отражением собственной атаки.

Сериз не дала ему шанса опомниться. Спасти его было нельзя. Единственный способ защитить себя и своих любимых – убить его. Сейчас, пока он еще слаб. Она вытянула руки и представила, как его грудь окутывает энергия, раздавливая его сердце так же, как он пытался раздавить ее. Энергия вытекала из нее потоком, приливая быстрее, чем она могла с ней управиться. Она не была готова к тому, как быстро истощились ее силы. Ее руки задрожали, над верхней губой выступил пот. Она пыталась отдать еще, но он блокировал ее магию и, опираясь о стену, вставал на ноги.

Когда он встал, она упала.

Зал закружился вокруг нее. Ей хватило сил сплести щит перед его следующей атакой, но головокружение и тошнота мешали его удерживать. Она услышала топот бегущих ног и увидела, как Нина в другом углу святилища подбирает с пола Клинок Петроса.

Нина ринулась на отца Падрона с боевым кличем, который эхом отразился от высокого потолка. Но ей удалось сделать лишь несколько шагов – он оттолкнул ее в сторону, и она повалилась на пол, застонав от боли, сжимая круглый живот.

Сериз вскочила на ноги и поэтому уронила щит. Отец Падрон воспользовался преимуществом и создал вокруг нее кольцо огня. Оно сжималось так быстро, что успело опалить ее юбки, прежде чем она снова смогла окружить себя щитом. Он держал пламя на месте. Сквозь щит и пляшущие языки огня ее взгляд выхватывал его лицо, и от его дерзкой улыбки все у нее внутри сжималось. Это было лицо человека, который знал, что победил.

– Покончим с этим, Сериз, – сказал он. – У меня есть к тебе предложение.

Он раздвинул пламя достаточно, чтобы сквозь просвет показалась Нина, сжимающая горло, будто пытаясь сбросить невидимую хватку.

– Сдайся. Покайся в своих грехах и в колдовстве. Прими наказание, и я оставлю ее в живых. А если продолжишь борьбу, она умрет на месте.

Сериз прижала обе ладони к щиту и посмотрела Нине в глаза. Ответ пришел немедленно. Да. Тысячу раз да. Она знала цену и была готова ее заплатить. Обменять свою жизнь на жизнь Нины и ребенка – выгодная сделка. Но стоило ей открыть рот, как из него не вылетело ни слова. Она вновь попыталась прокричать «Да!», но губы не слушались.

Приказ короля беречь свою жизнь – вот что не позволяло ей сдаться. Она отлично понимала, что отец Падрон убьет ее, если она сдастся, и физически не могла ему этого позволить.

Она запустила дрожащую руку в свои волосы, шпильки впивались в кожу головы. Нужно было обойти принуждение. Закрыв глаза, она позволила щиту опуститься, но собственная магия ей не подчинялась. Она текла из нее стабильным потоком, поддерживая защитный барьер. Из ее горла вырвался плач. Когда она открыла глаза, лицо Нины покраснело.

– Я не могу опустить щит! – прокричала Сериз. – Приказ короля не позволяет.

Падрон фыркнул:

– Я тебе не верю.

– Это правда! – сказала она. – Он приказал мне беречь свою жизнь любой ценой. Я жрица. Я обязана подчиняться ему так же, как…

– Ты смеешь называть себя жрицей? – прошипел отец Падрон. – Не знаю, что за скверна в тебе, но тебе не жить. Ты не посмеешь очернять еще один день. Либо сдайся сейчас и спаси свою мать, либо сопротивляйся и присоединись к ней. Выбирай.

Нина замотала головой и одними губами сказала «нет». Она не хотела, чтобы Сериз отдавала свою жизнь. Но этот выбор не должны были делать ни Нина, ни король. Его должна была делать Сериз, а она не хотела жить в мире, в котором нет Нины.

– Клянусь, я говорю правду, – заверила Сериз. – Дай ей дышать! Она беременна. Если она умрет, то и ребенок тоже!

Отец Падрон приподнял плечо.

– Значит, потом нужно будет искоренить на одного еретика меньше.

Ее охватила паника, и Сериз поискала Клинок Петроса. Найдя, потоком энергии она послала его прямо в грудь отца Падрона. Но сила ее была разделена, ослаблена поддержанием щита, и он легко отбил его, игриво цокая языком.

– Ты тратишь время зря, Сериз, – сказал он, кивая на Нину. – А ей не так много осталось.

Нина грузно осела на пол, глаза ее выкатились из орбит и наполнились слезами. В ее взгляде бился страх, но она прижала руку к сердцу и одними губами сказала: «Я люблю тебя».

– Нет! – Сериз забила кулаками по щиту, который превратился в клетку. Ее разум лихорадочно искал другое решение. Она подумала о Неро и мысленно воззвала к нему, но знала, что он к ней не успеет. Она как раз сосредоточилась на Дэрике, когда тот вбежал в святилище, а за ним – генерал Петрос. Их глаза расширились при виде происходящего, а она указала на отца Падрона и прокричала: – Убейте его!

Генерал двигался молниеносно, вытаскивая кинжал и примериваясь. Он никак не мог почувствовать энергию, которую на него направлял отец Падрон, а Сериз не хватало сил ее сдержать. Кинжал взорвался в руке генерала, а взрыв швырнул его на пол с такой силой, что он потерял сознание.

Дэрик закрыл голову руками.

– Они идут!

Жрецы.

– Не пускай их! – завопила Сериз. Она вытащила из кармана свиток, посмотрела на него, формируя ментальный образ написанного на нем, а затем мысленно послала Дэрику этот образ. «Переведи», – попросила она. Она молилась о том, чтобы содержащиеся в свитке сведения помогли снять проклятия. Только так она могла освободиться от приказа короля и обменять жизнь Нины на свою.

Дэрик кивнул и выбежал из поля зрения, а Сериз преклонила колени, глядя сквозь пламя на Нину, лежавшую на боку, глядящую на нее сквозь слезы, застывшие в налитых кровью глазах. В ее взгляде было новое спокойствие – умиротворение, пришедшее из затухающего света. Сериз хлопнула ладонью по плите пола и закричала Нине, чтобы та держалась. Она вызвала перед мысленным взором образ последней оставшейся в замке союзницы и молилась, чтобы та ответила.

«Делора, – воззвала она. – Выпусти Индиго из моих покоев и приди в святилище. Убей отца Падрона, если сможешь. Поскорее!»

– Последний шанс, Сериз, – отец Падрон тоже опустился на колени, издеваясь над ней. Лицо, которое она когда-то считала красивым, изогнулось в улыбке. – Душе твоей матери недолго быть с нами.

У Сериз хватало энергии на удар через щит, чтобы сломать ему нос, и она с удовольствием это проделала.

Когда он отшатнулся, подставив ладонь под текущую кровь, Дэрик прокричал:

– Жрецы!

– Да! – ответила Сериз. – Не впускай их!

– Нет, это недостающий элемент! – крикнул он. – Великое Отречение спланировали не только Мортара! Жрецы! Они не хотели служить людям, они хотели ими править! Хотели власти, и их проклятие – это подчинение!

Сериз поискала Клинок Петроса на полу. Использовав последние капли энергии, она призвала клинок в свою вытянутую руку. Он проскользил по полу сквозь кольцо огня. Рукоять обожгла ей ладонь, когда она его подобрала, но она не обратила внимания на боль. Она встала во весь рост, глядя отцу Падрону в глаза в миг, когда проводила лезвием по своему предплечью.

– Жрецы Шиеры сговорились с домом Мортара, – сказала она, пока кровь стекала по клинку, – чтобы захватить ее священную власть и править вместо нее. За это предательство они были прокляты служением чужим капризам. Жрецы все еще не заслужили прощения, но эта жрица раскаивается.

Клинок засиял светом десятка солнц, и она зажмурилась.

Принуждение исчезло.

У нее получилось. Она сняла проклятия.

И теперь она была свободна от служения королю. Глаза не требовались ей, чтобы уронить щит и нанести удар своему отцу. Она почувствовала, что касается его облачения, и ударила снова, заставив его отступить. Сейчас Сериз была сильнее и контролировала свою магию. Она погасила пламя и вновь ударила. Когда он закричал и упал на пол, она на мгновение прищурилась сквозь дым в поисках Нины.

Сериз почувствовала, как слабеют ее руки. Она опоздала.

Нина лежала в той же позе, что и раньше, – одна тонкая рука возле сердца, а вторая любовно поддерживает живот. Ее безжизненные глаза были приоткрыты, алые губы раздвинуты, будто она прилегла подремать. Но она не спала, и вся магия мира не могла этого изменить.

Или могла?

Сериз вернула клинок в ножны, подбежала к Нине и упала на колени. Положив руку ей на грудь, она направила в нее свою энергию, пожелав, чтобы сердце Нины забилось. Ничего не произошло. Она попыталась снова, и снова, и снова, даже наклонившись, чтобы вдуть воздух в Нинины легкие.

Нина не пошевелилась.

Сериз обмякла, глядя на свои бесполезные руки. Такая сила, и ради чего?

Ради чего?

Со всей этой силой она не могла спасти Нину.

За мгновение до того, как пришла боль, она вдруг осознала, как изящна Нина в своей смерти. Даже когда проклятие было снято, она все равно могла часами смотреть на Нину и не налюбоваться.

А потом ударило горе.

Оно началось как легкое болезненное покалывание внизу горла и разошлось в двух направлениях – вверх, к лицу, где надавило изнутри на глаза и сжало виски, и вниз, к груди, где растягивало ребра до тех пор, пока она не испугалась, что они треснут. Что-то в ней сместилось и сломалось. Она чувствовала, что никогда больше не обретет цельность. Закончилась часть ее жизни. Самая славная. Время любви, света и смеха прошло. Теперь она очутилась во тьме, и ее окружала только пустота.

Она не просто потеряла мать или сестру. Она потеряла солнце и все звезды на небе.