Меж тем зима наступала и наши жёны начали готовить теплицу к зимовке. Что-то убирали в ящики, которые мы с Василием спускали в два погреба — его и мой, а что оставляли в поддонах, зная, что печи и работающий генератор не дадут теплице сильно вымерзнуть. Заодно стали подсветку выключать всё раньше и раньше, имитируя для трав начало осени.

Последний урожай клубники девушки сняли в начале декабря. И пусть её уже было не так много, но вся она ушла очень дорого! Ещё бы. Клубника зимой в Свердловске? Фантастика!

Успели вовремя. И декады не прошло, как грянули серьёзные морозы.

И у нас тут же добавилось чисто служебных забот по хозяйству. Соль и корма начали активно развозить. Заготовили мы много, это даже Сорока признал, сказав, что у него столько никогда не получалось. Тут нам трактор помог изрядно. Мы с Василием выкосили с дюжину здоровенных лесных полян и сметали там стожки сена. Нынче всё вокруг них вытоптано. Лоси, косули, зайцы — все исправно столуются. Но стрелять дичь у кормушек никому не дам — это уже не охота! Такое себе, оставляющее гадкое послевкусие.

Собственно, с наступлением холодов и охотники пропали. Нет для них пока ни достойной одежды, ни надёжного транспорта, а на жёсткий экстрим — охоту в минус двадцать восемь — тридцать пять готовы лишь единицы.

Ко мне даже постоянный клиент на «Москвиче — 412» перестал приезжать за КВ, хотя дорогу от трассы до наших домов мы регулярно чистим. Причина оказалась банальна и проста — у «Москвичей» застывает масло в заднем мосту уже при минус двадцати пяти.*

* Масло ТАД-17И — температура застывания −25°С.

Вместе с последней партией клубники, которая оказалась вполовину меньше предыдущих, я вывез и тройку ящиков снадобий. Сколько-то для продажи, но всё остальное уедет в Афганистан. Почти такая же партия, что и в прошлый раз была мной отправлена, пусть и с некоторым разбегом по позициям.

В город жена поехала со мной. Появилась у нас с ней общая фантазия — приобщиться к культурной жизни столицы Урала. Театры посетить. Комнатку мою городскую подремонтировать, приведя её в вид, пригодный для приличного проживания. Так-то, пообносилась моя комната и необходимость ремонта прёт из каждого её угла. Её и моя собаки проводили нас печальными взглядами, и даже хвостами не махали, что для них не характерно. Обычно они куда, как более позитивные. И это мы оба запомнили, как напоминание, что особо долго в городе задерживаться не стоит.

Последняя партия клубники ушла дорого.

Хорошие билеты в театр мы приобрели через Зинаиду Марковну, равно как и пару платьев и жакетов для жены, вместе с туфельками, в которых не было стыдно выйти в люди. Мне тоже пришлось приодеться, даже невзирая на новый костюм.

С ним чего-то там по женским причудам «не соответствовало по цветам». Смирился, хоть это «несоответствие» и вылилось в изрядную копеечку. Даже дорогие запонки себе приобрёл под выбранную ими рубашку! Как по мне — довольно бессмысленную вещь. Одноразовую, скорей всего.

Для себя сделал вывод — жить в городе — дорогое удовольствие! У нас в тайге всё проще и на порядок понятней.

На этом запас «клубничных» у нас денег закончился.

Ремонт комнаты, где нам на время пришлось переселиться к соседке, шёл уже от средств за реализацию снадобий. А их хотели, да что там, прямо требовали очень многие.

Театр оперы и балета в Свердловске — это не просто здание. Это целый ритуал, который начинается задолго до того, как начнут гаснуть люстры в зале.

Для меня, уже привыкшего жить в тайге, к треску дров в печи и завыванию ветра за окном, каждый выход в «свет» оказался маленьким стрессом. Таня это чувствовала и, как могла, подбадривала, хотя сама волновалась ни меньше не капельки.

Первым в нашем списке значился Оперный. Билеты Зинаида Марковна достала на «Евгения Онегина». Не в партер, конечно, но в ложу бенуара, что для нас с женой было чем-то невообразимо крутым.

— «Ты только смотри не засни, — предупредил меня Ратибор, когда я застёгивал запонки на новенькой рубашке. — Особенно во втором действии. »

Я не придал значения его словам. И зря.

Зал поразил с первого взгляда. Бархат, позолота, хрустальные подвески на люстрах — и люди. Много людей. Надушенных, разодетых, говорящих чуть громче, чем следовало, и оглядывающих друг на друга с прищуром. Оценивающе.

Таня взяла меня под руку крепко-крепко, как когда-то давно, на первом свидании. Я чувствовал, как бьётся её пульс на запястье — часто и нервно. Сам я старался дышать ровно и не пялиться по сторонам.

Наша ложа оказалась слева от сцены. Тут тесновато, но уютно. Два кресла, крошечный балкончик, и вид — почти как с птичьего полёта.

— Хорошо-то как, — прошептала Таня, оглядывая зал. — Мы словно в сказку попали.

— Погоди, — улыбнулся я. — Сказка сейчас начнётся.

Оркестр заиграл увертюру, и свет погас. И тут же, как по команде, в голове что-то щёлкнуло. Каналы — я их и не закрывал после утренней диагностики — вдруг распахнулись шире, чем следовало. И волной на меня хлынуло.

Весь зал задышал. Сотни людей, сердца, бьющиеся в унисон, сотни мыслей. Где-то — радость, где-то — тоска, заткнутая на время красивой одеждой и светской улыбкой. Я зажмурился, сжал подлокотники кресла.

— «Я же тебя предупреждал», — раздался довольный голос Ратибора. — «Ничего, полезно для развития. Учись фильтровать. Выделяй самое главное, остальное — в фон».

— Помолчи, — мысленно попросил я. — Дай сосредоточиться.

Представление шло своим ходом. Я потихоньку учился отсекать лишнее: чужую злобу, зависть, пустые пересуды. Оставлял только музыку, голоса, лишь то, что рождалось на сцене.

И когда Ленский — высокий бледный тенор — вышел на авансцену с «Куда, куда вы удалились», я послушался наставника. Распахнулся.

Миг — и я не в зале. Я на снегу, в дуэльной аллее. Пистолет тяжёлый, руки не дрожат, но внутри — всё. Страх, гордость и любовь, которую уже не спасти. И голос — чистый, светлый, пронзающий насквозь. Поёт не актёр, а его душа. Или не его — кого-то из зала, который тоже когда-то стоял на краю, выбирая между «стрелять» и «не стрелять».

Когда зал взорвался аплодисментами, я уже сидел с мокрым лицом. Таня рядом плакала, не скрываясь, и я не стал её успокаивать. Ей — можно, но сам вытерся тихо, надеюсь, незаметно.

В антракте мы пили шампанское в буфете, а я пересказывал ей свои ощущения. Про письмо Татьяны — там тоже что-то зацепило, что-то женское, древнее, от чего защемило в груди. Таня слушала, кивала, а потом вдруг спросила:

— Ты это почувствовал?

— Да.

— Сам. Растёшь, — улыбнулась она и чмокнула меня в щёку, прямо при всех.

На нас оглянулись. Старенькая дама в массивных вычурных украшениях поджала губы. Но мне было всё равно. Танюше можно — она жена.

После оперного была комедия в Драматическом.

«Двенадцатая ночь» Шекспира. Полный зал, смех, визгливые голоса актёрш в мужских костюмах. Здесь фильтровать было легче — эмоции простые и яркие. Я даже позволил себе расслабиться, чего со мной не случалось с самого начала «холодного» сезона.

Таня хохотала, запрокидывая голову, и я ловил себя на мысли, что никогда её раньше такой не видел. Беззаботной, молодой, счастливой.

— «Смотри, — предупредил Ратибор. — Это она не от пьесы. Это от тебя. Ты на публику силу бросил, она и отражается. По закону подобия, а жена от тебя тащится».

— Я не бросал, — отозвался я. — Оно само получилось.

— «Вот и плохо. Само — это когда неуправляемо. А ты должен уметь управлять».

Я пообещал разобраться. Потом. Когда вернусь домой, в тайгу. Потому что здесь, в городе, среди этих людей и огней, я чувствовал себя стеклянным шаром, которым играют в биллиард.

А пока — театры. Их мы успели мы посетить три за неделю. Третьим был музкомедия. Весёлый спектакль про казаков и черкешенку, где актёры сильно фальшивили. Мне ухо резало. Таня же, наоборот, была в восторге. Даже пошла за автографами, чтобы артисты на программке расписались.

— Ты чего? — удивился я, когда она туда кинулась.

— А вдруг мы больше сюда не попадём!

И тут я понял — она права. Может, и не попадём. Потому что там, в тайге — наша жизнь. А здесь, в городе — мы всего лишь гости. Красивые, дорогие, но нет, не свои.

Обратно ехали по ночному городу. Таня прижалась к моему плечу и задремала. Я смотрел в тёмное стекло, на отражённый свет редких фонарей, и думал о том, что моя «культурная жизнь» закончилась. Не навсегда, но надолго.

— «Правильно думаешь, — одобрил Ратибор. — В городе люди бесятся. А в лесу — живут. Тебе жить надо, а не беситься».

Я усмехнулся. Легко ему говорить — он-то и вовсе не из города. Он из тех времён, когда городом тысяча-другая топором срубленных срубов назывались.

На следующий день мы вернулись домой.

Дома нас встречали собаки. Воланд — лаем на всю Ивановскую, Лампа — радостным тыканьем носом жене в ладони. Они словно проверяли, не потерялись ли мы в том каменном лесу.

Нет. Не потерялись. Вернулись.

А вечером Таня перебирала билеты и программки. Складывала их аккуратно в папку, перевязывала ленточкой.

— Первый раз в жизни, — говорила, она сияя улыбкой, — Театр. Настоящий.

— Не последний, — пообещал я.

Но мы оба знали: пока последний.

На эту зиму — точно.

Зато весной… Весной будет совсем иная жизнь. Другие спектакли — под открытым небом, на фоне заката и с соловьями в оркестровой яме.

А пока — печка, ватник, собаки и тёмные окна ранними ночами, за которыми мороз рисует свои узоры. И самая лучшая в мире женщина, которая пьёт со мной чай с мятой и улыбается, перепачканная чернилами от памятных театральных программок, которые она не раз поцеловала, поочерёдно укладывая их в папку.

* * *

На время морозов мы с Васькой договаривались о посменной работе. Этакой вахте.

Я приезжаю, пару дней мы тратим на совместные выезды для пополнения кормушек, а потом у них с женой неделя выходных. Ну, и наоборот.

Но нет, не срослось. После их первого же отъезда, куда Василий с женой отправились на нашем служебном УАЗике, они вернулись досрочно, и изрядно обескураженные. Реальность оказалась жестокой. Оказывается их родня, и Василия и Лены, радовалась их приезду лишь в первый день, когда там подарки разбирали и застолье из привезённого устраивали, а вот потом — вовсе нет.

Короче, вернулась молодая пара на день раньше срока, и как мне помощник потом сказал: — «У нас дома лучше всего». Ну, и такое бывает в жизни, а что поделать.

Мы вместе с Васькой заново провели все завозы корма, потратив на это три дня, а потом я с чистой совестью снова повёз жену в город. Парочка наших стесняшек «гостеприимством» родни по самые уши наелась, и они вряд ли до начала лета к кому-то в гости соберутся.

Есть у них свой дом в лесу, тёплый и надёжный, вот там и будут жить.

Наш второй театральный сезон не особо удался.

И, если, как по мне, постановка мюзикла в двух действиях «Свадьба Кречинского», выглядела лучше, чем был предыдущий спектакль, но Тане оно уже не так понравилось.

По крайней мере за автографами она не побежала, и то, хлеб. В том смысле, что сама учится ценить, что есть хорошо. Зато кинотеатр «Космос» на неё впечатление произвёл! Сходили на французскую комедию «Жандарм и инопланетяне», с Луи де Фюнесом. Посмеялись от души!

Нашлась альтернатива театрам! Тут всё не так пафосно и гораздо веселей!

Дальше была «Игра в четыре руки» с Бельмондо.

Вот это я понимаю, искусство, а театры… нет, ни моё, и не Танюшино! Пусть меня простят за это заядлые театралы!

И мы с женой подсели на кинотеатр!

На два фильма в день иногда бегали, пока не пресытились!

Оказывается, всё хорошо в меру. И с нами этот принцип сработал.

Домой возвращались, полные впечатлений, мечтая ими поделиться!

Похоже, Танюше это удалось, а у меня с Васькой не вышло. То ли я, как рассказчик плох, то ли он, как слушатель — конченый пофигист.

* * *

Отдельным вопросом в охоте стоят медвежьи берлоги.

Обнаружить их непросто, если нет собаки, да и организация охоты на медведя стоит дорого.

Отец у Вована по полторы тысячи назначал за такую диковину, и их платили!

Вот и я назначил ровно столько же, не моргнув глазом. Пара берлог мне точно известна, и нет — Машка — Проказница устроилась не там, хоть примерно я и знаю, где. Просто не стал её беспокоить ради удовлетворения собственного любопытства. Она, хоть и проказливая, но прикольная. Каждый раз такое отчебучит, во что люди не вдруг поверят.

Типа — врёшь же, егерь…

Поэтому я никому не стану рассказывать, как она мой мотоцикл пыталась по осени завести.

Во, и вы не поверили… А ведь было дело.

И пусть медведь, трофей знатный и статусный, но его добыть не просто. Даже тем, кого прямо к берлоге подведут и зверя из неё вытянут.

Вот с вопросом про организацию охоты ко мне и обратился один знакомый прапорщик. Генерал у них важный должен приехать, «с проверкой».

Если что, генералы неплохо устроились. Зачастую работу за него ранее собранная команда тащит, а он сам периодически «проверки» устраивает, выезжая дней на пять в отдалённые части, где майоры и полковники ему обеспечивают комфортные условия для проведения «проверки».

В перечень комфорта входят любимые напитки, застолья, баня, знакомство со сговорчивыми связистками, а в моём случае, ещё и охота на медведя.

Наш прапор — человек дюже полезный. Пришлось делать скидку, но не просто так. Вместо оплаты был предложен резервный дизель-генератор, и моё сердце дрогнуло.

Сам давно уже переживаю — случись с нашим генератором какая серьёзная авария, и мы всё, что в теплице выращиваем, можем потерять за один — два дня.

К счастью, к убийству медведя военные отнеслись ответственно, и мне даже не пришлось вмешиваться, участвуя в убийстве зверя. Зато лесную дорогу, этак на пару километров, пришлось расчищать. Генерал уже не молод, и пусть в лесу снега не так много, он там почти весь на ветвях сосен и елей, но вот по открытым местам уже только на лыжах можно пройти. Короче, дорогу расчистили. По лесу я генерала с его свитой до места сопроводил и на берлогу указал.

Берлога лежала под выворотнем — старые корни сосны, подгнившие, нависали, образуя естественный козырёк, а снег довершал картину, припорошив вход так, что без собаки ни за что не заметил бы.

Я знал этого медведя. Молодой, года три, но и не глупый. Спал он неглубоко — чувствовалось по облипшим инеем веткам вокруг берлоги, по следам заячьим, что крутились совсем рядом, а он ни ухом, ни рылом. Просто дышал ровно и ждал весны.

— «Неспокойный зверь, — заметил Ратибор. — Почует ведь. Обязательно. И тогда либо сам вылезет, либо его выковыривать придётся. Гляди, генерал твой не трусит».

— Чай, не барыня, — буркнул я мысленно. А вслух сказал, обращаясь к прапору:

— Вот она. Вход вон там, под корнями видите? По запаху и пару. Из берлоги он не выскочит сразу, вам надо будет зашуметь, покричать, жердиной в дыру потыкать. Он вылезет, но не спеша. У вас будет секунд десять, не больше. Стрелять — в голову или в шею. В грудь — только злить. Он тогда уйдёт, и найдёте вы его только по весне, когда запахнет.

Генерал слушал молча. На вид — лет под шестьдесят, в добротном белом полушубке из овчины. Лицо красное, щёки обветренные, но глаза спокойные. Офицеры за его спиной — двое молодых, с автоматами на груди, напряжённые, как струны. Один — лейтенант, другой — капитан. Наверное, из тех, кто в Афгане не был, но уже понял, что война — это не только парады.

— Понял, — сказал генерал глухо. — А если не вылезет?

— Вылезет. Я вам говорю — здесь медведь, и он не шатун. Он проснётся от шума, подумает, что на него кто-то напал, и полезет смотреть. Зимой они не любят, когда их будят. Особенно так, с голосом и стуком.

Генерал достал свой СКС — карабин Симонова, старый, но ухоженный. Проверил затвор, прицел, передёрнул. В руках держал уверенно, видно, что стрелять умеет. Офицеры переглянулись, один — тот, что капитан — тихо спросил:

— А вы уверены, товарищ генерал? Может, мы сначала?

— Нет, — отрезал генерал. — Я сам. Вы — страховка. Если я промахнусь или только раню — добивайте. Но без меня не начинать.

Я отошёл в сторону, за толстую сосну, прижался спиной к коре. Воланд — умная собака — лёг у моих ног и даже ухом не повёл. Он знал: сейчас не его работа. Человеческая.

Генерал подошёл к берлоге шагов на десять. Встал сбоку, чтобы не на линии огня с офицерами.

— Ну, с Богом, — сказал он негромко и махнул рукой одному из солдат, что топтались позади.

Тот шагнул к берлоге, взял длинную жердину и сунул в дыру пару раз. Потом ещё. Постучал по корням.

Тишина.

— Громче, — приказал генерал.

Солдат всадил жердину глубже, провернул. Из-под снега донеслось ворчание. Глухое, недовольное, похожее на раскат далёкого грома.

— Отходи, — сказал генерал спокойно.

Солдат отскочил — и вовремя. Снег перед берлогой вздыбился, из дыры показалась сначала голова, потом лопатки. Медведь выползал медленно, сонно щурясь, но в каждом движении чувствовалась сила. Тяжёлая, злая, проснувшаяся не вовремя.

Генерал поднял СКС, прицелился. Я видел, как его рука — правая, на спусковом крючке — чуть дрогнула. И успокоилась.

Медведь встал на все четыре лапы, мотнул головой, фыркнул. Повернулся к людям — и замер. В его маленьких глазах не было страха. Только недоумение: что это, почему, зачем меня разбудили?

— Стреляйте, — тихо сказал я. — Сейчас уйдёт.

Генерал выстрелил.

Выстрел был точный — в основание черепа, туда, где шея переходит в затылок. Медведь дёрнулся, сделал шаг вперёд, потом сел на задние лапы, как собака, и завалился набок. Дёрнулся раз, второй. Затих.

Офицеры с автоматами подскочили, но стрелять не стали. Встали по бокам от генерала, готовые на всё. Но медведь не двигался. Только пар из открытой пасти валил столбом, смешиваясь с морозным воздухом.

— Есть, — сказал генерал. Чуть выдохнул, опустил карабин. — Есть, — повторил уже спокойнее, — С первого выстрела. Помнят ещё руки.

Потом повернулся ко мне:

— Егерь, принимай работу. Зверь мой. Капитан, организуй разделку и доставку. В УАЗ влезет?

— Влезет, — кивнул я. — Только шкуру пусть снимут сразу, а потроха оставят на снегу, хотя бы на полчаса. Зимой они быстро мёрзнут, проблем с транспортировкой не будет.

Генерал кивнул, и отошёл в сторону. Руки у него не дрожали. Ни капельки.

Я подошёл к медведю, присел на корточки. Красивый зверь. Тёмная шерсть, густая, с едва заметной проседью. Когти чёрные, острые. Глаза — мутные, уже не живые.

— «Спи спокойно, — мысленно сказал я ему. — Ты не мучился. Твоя шкура генералу на ковёр пойдёт, мясо — кому надо. А я тут ни при чём».

— Хорошая охота, — сказал напоследок генерал. — Благодарю, егерь.

— Всегда пожалуйста, — ответил я, не поднимая головы.

Мне было стыдно перед лесом.