К прапору обращаться всё же пришлось. Купил нам с Василием по паре зимних комбинезонов для танкистов и зимние же шлемофоны, и про тельняшки с начёсом не забыл. Вот теперь езда на аэросанях стала более-менее комфортной, а то в минус двадцать пять езда «с ветерком» стала практически невозможна. Даже в тулупе! Там как не изогнись, но ветер находит щели и начинает поддувать со страшной силой. А уж когда нам по свитеру жёны связали, то и вовсе хорошо стало!

Вскоре выяснилось, что дров мы запасли маловато. Спилили ещё четыре сушины и загубили парочку берёз, под ворчание Ратибора. А что делать, если сухие дрова ночью прогорают часов за пять, и это при наполовину прикрытых вьюшках! Раньше мы с Васькой по очереди вскакивали в три ночи и шли дрова подкидывать. Зато теперь, если в хорошо разогретую печь бросить пяток берёзовых чурбаков, то угли ещё на утро остаются.

Впрочем, вряд ли кому наше выживание зимой в тайге интересно. Это для меня, потомственного горожанина, что ни решение, то открытие. Заодно я печь в доме Василия оценил, когда морозы стали злее. У нас дом быстрей выстывает, чем у него. Крупный дореволюционный кирпич тепло лучше держит, и поэтому Василию не стоит прямо с утра суетиться, торопясь затопить печь. У них до обеда тепло.

И пусть мы с женой под одним одеялом не замерзаем, но я заранее начинаю волноваться, когда про деток думаю. И пусть Танюша сказала, что она этот вопрос контролирует и нежданчик не случится, но я успел услышать неуверенный хмык Ратибора.

Так-то, как маг, я сильнее, чем она, поэтому особых гарантий её контроль не даёт. Ну, это я так понял его сомнения.

В Свердловск теперь приходится ездить часто. Клубника. К счастью, у меня есть там и гараж, и квартира. Матушке каждый приезд — в радость! Вон, даже Ленок в этот раз с нами у Васьки отпросилась. Решили девчата вместе по магазинам прошвырнуться.

Правда дорога в город вышла немного не комфортная. Без заднего дивана в Ниву можно много чего впихнуть, а вот с ним… Короче ехали обе пассажирки — широко раздвинув ноги, ибо в ногах у них были две полутораведёрные корзины клубники, и в багажнике ящиков под потолок. Но загрузили всё. Ни ягодки не оставили.

Ехал я в город не торопясь, тщательно объезжая все кочки и ухабы, а из до Бисерти — несчётное количество, и лишь потом дорога становится лучше. Ну, и краем уха слушал «Маяк» и трёп девушек. Они никак не могли решить, на что бы потратить почти честно заработанные деньги. Почему почти? Так запрещено советским гражданам самим что-то зарабатывать. Даже статья на то в Уголовном Кодексе имеется. Даже две. Одна за тунеядство, а вторая — за частное предпринимательство. И пусть тунеядство двух жён — егеря и его помощника, живущих в лесу, выглядит издевательством, но Васька договорился, и трудовые книжки их обеих пристроены на молочной ферме, где они числятся доярками. Понятное дело, что их зарплату там получают другие, те кто этих коров доит, но вот частное предпринимательство присутствует. Собственно, и мои снадобья можно под статью подвести.

— А давайте я вам вариант предложу? — почти ловко увернулся я от очередной ямы, лишь чуть задев правым колесом её край, — Сапоги. Зимние. Импортные. Да дорого. Но все сельчанки с ума сойдут, когда вас увидят?

— Ты сможешь их достать? — с каким-то придыханием в голосе спросила Татьяна.

— Есть пара вариантов. Или сегодня попробую через свои связи раздобыть, по почти нормальной цене, или завтра свожу вас на Шувакиш, но деньги все мне сдадите. Там карманников до фига. Выхлопают вас, даже не заметите как.

Но я верил в Зинаиду Марковну, и она не подвела. Правда вышли финские сапоги по сто пятьдесят рублей за пару, а не по девяносто пять, как было предусмотрено по госцене, но, выезд на Шувакиш отпал. Там они наверняка дороже, и намного. Девчонки, после примерки и покупки чуть ли не визжали, так их переполняла радость! А я ещё и матушке такие же купил. Если что — за одно это стал лучшим в мире сыном! Хотя по её рейтингу там и раньше у меня не было претендентов.

Пока я реализовывал клубнику и покупал в Хозтоварах всё, что нам по хозяйству нужно, наши барышни пробежались по магазинам, и на остатки денег накупили тканей, ниток и сладостей, равно, как и косметики, нашей. Почти что уральской. Если что, французы в Свердловске провели масштабную реконструкцию на косметической фабрике «Уральские самоцветы», и она начала осваивать и выдавать вполне дельную продукцию. Увидев новинки, жёны ахнули и скупили все образцы — «на пробу и на подарки».

И знаете, мне не жалко. На свои кровные покупают. Всё-таки честно заработанные.

* * *

Про нашу егерскую службу рассказать почти нечего. Много ездим, наблюдаем, подкармливаем и пополняем солончаки. Воланд приноровился ездить на аэросанях за вторым ездоком, обхватывая его передними лапами, а задними стоя на специальных площадках, которые под него были сделаны и даже перфорированной резиной обиты, чтобы не соскользнул.

Охотники. Ну, были ещё одни. Показали лицензию на кабана и решили добыть его с подхода.

Ну-ну. Этих, которые «сами с усами» и без собак, в лес по зиме смело можно отправлять. Ничего не добудут. А эти зажлобили. Могли бы и за совет проставиться, так нет же. Оказывается, года три назад один из них здесь уже был, и они посчитали, что всё знают, и егерь им не нужен. В итоге побродили полдня по снегу, не увидев ничего, кроме лисьих стрелок и заячьих следов, и уехали восвояси, не солоно хлебавши.

Ни одного выстрела не сделали. Иначе бы Воланд гавкнул пару раз. Он на это уже обучен. Крайне смышлёная собака мне досталась. И Ратибор помогает с ней общаться на каком-то новом уровне.

Если что, Танюша тоже со своей Лампой общий язык нашла. Вплоть до того, что та ей тапочки в баню приносит, и это всё без слов происходит, лишь морщинка на лбу жены складывается.

* * *

— Александр Сергеевич, — поймала меня за пуговицу врачиха, забегая вслед за мной в аптеку, — У нас проблемы! Нужна ваша помощь!

— Что такое случилось? — постарался я её отвлечь от того количества картонной тары, которую мне приготовила аптекарша и её подруга с базы.

— Девочка. Восемь лет. Сепсис, и мы не справляемся! — почти выкрикнула Ирина.

— Ратибор, мы сможем помочь? — спросил я у наставника, широкими шагами следуя за почти бегущей врачихой.

— «Ну, пару — тройку Малых Исцелений ты уже без труда осилишь, и Среднее вполне должен потянуть. Его точно хватит, чтобы сепсис на сутки купировать».

— «Но не на людях же»? — уточнил я на ходу, придерживая дверь машины перед Ириной. — «В лесу, на себе, с травами — это да. А в человеке, в чужом теле, да ещё с заразой?»

— «Учись, практикант», — хмыкнул Ратибор. — «Каналы ты расширил не для того, чтобы клубнику растить. Девочка в реанимации? Трубки, капельницы?»

— Откуда я знаю? — мысленно огрызнулся я, но тут же спохватился: — Ирина, везите показывайте. Но сразу скажу — я не волшебник, я только учусь.

Врачиха обернулась на бегу, и в глазах у неё было то самое выражение, которое я уже видел у Васьки, когда речь заходила о мясе. Смесь надежды и отчаяния. Опасная смесь.

— Она умирает, Александр Сергеевич. Мне всё равно терять нечего.

Ратибор молчал. И это было хуже всего.

Районная больница — одноэтажное деревянное здание с крыльцом, где половина ступенек выщерблена, и с запахом хлорки на всю округу. Внутри — душно, жарко, и лампы дневного света горят с мерзким синеватым оттенком, мигают. Ирина распахнула дверь в палату, и я шагнул внутрь.

Девочка лежала на койке, обложенная грелками. Лицо — восковое, губы — синие, на тумбочке — ампулы, шприцы, вата в кровоподтёках. Запах. Не хлорки уже — гнили. Тонкий, сладковатый, тот, что не спутаешь ни с чем.

— «Среднее», — коротко бросил Ратибор. — «И сразу. Медлить нельзя. Клади руки на грудь, чуть выше солнечного сплетения. И не дрожи. Она твою дрожь почувствует».

Я подошёл к койке. Ирина осталась в дверях — умная женщина, ничего не спросила, не помешала. Я положил ладони на больничную пижаму, прямо на ребёнка, и закрыл глаза.

Провал.

Не то чтобы темнота — скорее пустота. Где-то далеко — слабый огонёк, похожий на затухающую свечу. Девочка была почти пустой. Не метафорически — буквально. Сила, которая должна быть в каждом живом, утекала из неё, как вода из дырявого ведра. А в ногах, внизу живота, ворочалось что-то чёрное, плотное, с мелкими щупальцами. Сепсис. Или то, что его породило.

— «Убирай эту гадость», — скомандовал Ратибор. — «Медленно. Не дёргайся. И канал держи ровно, иначе порвёшь ей что-нибудь внутри».

Я начал вытягивать.

Это было похоже на то, как если бы я выковыривал из раны здоровенную занозу, только заноза — живая, шевелится и не хочет вылезать. Чёрное тянулось к моим рукам, пробовало зацепиться, перекинуться. Я стиснул зубы и усилил напор.

— «Тише! — рявкнул Ратибор. — Ты её сожжёшь! Дозируй!»

Темп пришлось сбавить. Маленькими порциями, по чуть-чуть, как выпариваешь воду из настоя, оставляя только нужное. Минута, вторая, пятая. Пот по лицу, слёзы защипали глаза — не от слабости, от напряжения. Руки дрожат. Но огонёк в глубине девочки стал ярче. Свеча уже не угасала — она разгоралась.

— «Ещё немного. Последний комок вытаскивай. Аккуратно».

Я сделал финальное движение — мысленно, руками, телом — и отдёрнул ладони. Чёрное вышло и растворилось в воздухе, не оставив даже запаха. Ладони горели, будто я сунул их в кипяток.

— «Всё», — выдохнул Ратибор. — «Среднее Исцеление вытянуло у тебя почти всю Силу, но оно того стоило. Сейчас она уснёт. Часа через два — проснётся, попросит пить. И завтра будет здорова. Почти».

Я открыл глаза. Девочка дышала ровно, лицо порозовело, губы налились цветом. Ирина стояла в проёме двери, прижав кулак ко рту, и по щекам у неё текли слёзы.

— Жить будет, — сказал я. Голос сел, будто я сам час орал. — Через два часа проснётся. Поите её. Обильно. И давайте я завтра ещё раз зайду — проверю.

Врачиха кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Я вышел на крыльцо, прислонился к косяку, вдохнул морозный воздух. В голове шумело, в груди — пустота, как после хорошей тренировки, когда отдал всё до капли. И вдогонку — усталый, почти беззлобный голос наставника:

— «Молодец. Только теперь у вас с Татьяной в ближайшие два дня ничего не получится. У тебя Силы нет. Восстанавливайся».

Вот это был удар!

Домой возвращался в непонятках. Надо бы было проветриться, прийти в себя. И думать — о чём? О девочке, которая будет жить. О том, что я теперь умею больше, чем просто готовить траву в котле. И о том, что Танюша сейчас посмотрит на меня, вздохнёт и скажет: — «Ну, что — ты опять подорвал себе здоровье? Давай я тебе чай с мятой заварю».

А что ей отвечу я? Пожалуй, правду. Всю. Как есть.

Потому что врать своей женщине — это уже не магия, а так, гниль какая-то. Почище сепсиса.

* * *

Ну вот. Дождался я признания от местных эскулапов. Новость о том, кто девчонку с того света вытянул, разлетелась по селу, а затем и дальше пошла, обрастая по пути фантастическими подробностями.

Результаты были. Где-то мне предложили свежей забоинки подкинуть, где мёдом пробовали соблазнить, а прапор начал активно интересоваться средством мужской состоятельности для их полковника и его свиты. Я никому не отказывал, но и «халявы плиз» не обещал.

Как там было в учениях великих: — «От каждого по способностям — каждому по труду». И нет, я не шучу! Если что, это основной принцип социализма, программно прописанный много раз. Неоднократно. И кто я такой, чтобы его нарушать?

Обычно оценкой пропорций занимается Госплан, но не в моём случае. Иначе любая попытка его оценки поднимет цены выше небес. Дорого, даже архидорого стоят их услуги расчётов, и они далеко не всегда соответствуют итоговым результатам. У меня нет столько денег, сколько стоит просто отдать, чтобы зайти в первый же кабинет Госплана, да и не поймут-с.

Травник? Даже не смешно!

Я же не завод и не фабрика, а оформить легально частного предпринимателя лишь у армян — «цеховиков» получается.

Впрочем, ладно. Строгость советских законов всегда компенсировалась их массовым неисполнением. Тот же Шувакиш — яркая тому демонстрация! Там любого продавца бери под уздцы, и вешай ярлык — «спекулянт», и не ошибёшься ни разу. Но рынок уже третий год работает, а в каждую воскресную электричку народа набивается столько, что едва двери закрываются.

Но слухи разнеслись, и что это мне дало?

А то, что ко мне потянулись люди. Сначала робко, через третьих лиц, с оглядкой — не посмеются ли над ними. Потом смелее, уже сами, иногда прямо на порог дома заявлялись, совали в руки гостинцы и просили: — «Посмотри, Александр Сергеевич, замучило совсем». Кого — поясница, кого — суставы, а у кого — башка трещит по ночам так, что хоть вой.

Я сначала отнекивался. Говорил, что я егерь, а не врач. Пусть идут в поликлинику, туда, к Ирине. Но Ратибор ворчал:

— «Ты что, клиентов разгоняешь? Когда ещё исцелению научишься, если не на живых людях? Книжки — они книжками, а рука руку чует только когда рядом бьётся».

Пришлось согласиться. Но с условием: никакой магии, пока я не увижу человека сам, не пощупаю, не пойму, что к чему. Потому что сепсис — это одно, а грыжа или заворот кишок — совсем другое. Не хватало ещё угробить кого-нибудь своей самонадеянностью и медицинской неграмотностью.

Диагностика — штука кропотливая. Раньше я на неё и часа не тратил, когда зелья варил: спросил, что болит, и давай траву подбирать по списку. А теперь приходилось сидеть напротив человека, класть руки на запястье — якобы пульс слушаю — и уходить внутрь. Туда, где бьются жилки, пульсируют сосуды, где каналы Силы переплетаются, как корни старых деревьев. И каждый — со своим рисунком, со своей трещиной, со своей занозой.

— «Не спеши, — учил Ратибор. — Ты не таксист, чтобы по верхам скользить. Въезжай в каждого, как в собственный дом. Что тут главное? Где завал? Где дыра? Где чужое поселилось?»

Я учился. Методом тыка, ошибок и откровенных проколов.

Первые три попытки — провал. Мужик с радикулитом чуть не заплакал, когда я неудачно канал его задел — отдало ему в ногу такой болью, что он с табуретки слетел. Тётка с мигренью после моего «лечения» два дня в тёмной комнате просидела, потому что свет резал глаза, как ножом. А дед с больным коленом — тот вообще ходить перестал на три часа, и я уже хотел «скорую» вызывать, но потом его отпустило.

— «Ты что делаешь⁈» — орал Ратибор так, что в голове звенело. — «Каналы не рвут! Их распутывают! Как пряжу! Как чёлку у девки перед выпускным!»

Я злился, скрипел зубами, но на третий день — потихоньку, помаленьку — начало получаться. Пальцы перестали дрожать, зрение с закрытыми глазами — обостряться. Я научился различать больной канал по цвету — сероватый, мутный, вялый. Здоровый — прозрачный, с лёгким свечением, как утренний лёд на солнце. Чужое — чёрное, рыхлое, с мелкими колючками.

— «А это что?» — спросил я однажды, наткнувшись у очередной пациентки на странный комок под ложечкой. Плотный, горячий, пульсирует не в такт сердцу.

— «Страх, — коротко ответил Ратибор. — Застарелый. Так и живёт с ним бабка лет двадцать. Спит плохо, по ночам просыпается в холодном поту, на солнце не выходит — не любит. Врачи сердце лечат, а оно у неё здоровое».

— «А убрать это можно?»

— «Можно. Но не сейчас. Сначала научись пустяки чинить, потом за глубокое принимайся. А то выковыряешь ей страх — а он к тебе в душу полезет. Там такое откроется… обратно не засунешь».

Я кивнул. Запомнил.

Потихоньку, осторожно, ко мне потянулись постоянные. Те, кто приводил соседей, родственников, знакомых. Платили кто чем: деньгами — кто сколько мог, продуктами, обещанием помочь по хозяйству. Я никому не отказывал, но и за так работать перестал — уважение к труду теряется, когда халявой пахнет.

— «И не жадничай, — наставлял меня наставник. — Не торговля у тебя. Тихое ремесло деревенского лекаря. Курочку взял — и ладно. А с кого шкуру дерёшь — те три шкуры спросят, когда узнают, что ты не магом был, а так, подмастерьем».

Я распутывал каналы у подсобницы из столовой — она три года на таблетках сидела, потому что поясницу скручивало так, что она разогнуться не могла. Убрал застарелый зажим, и она заплакала от радости — говорит, ещё двадцать лет проработаю.

И действительно, до сих пор без таблеток живёт, мне поклоны передаёт, с каждым из присланных ею клиентов.

Вылечил паренька с заиканием. Мать привела, плачет, говорит: — «Все врачи уже обойдены, ничего не помогает, а в школе дразнят». Я полез в каналы — и нашёл. Узелок маленький, на горле, чуть ниже миндалин. Там где голос рождается. Распустил его — дня четыре ждал, потом ещё раз проверил, поправил. Парень теперь говорит чисто, даже в хоре поёт. Мать на коленях стояла — я её еле поднял.

У одного местного охотника прошла дрожь в руках. Он уже и охоту бросить собирался, потому что ружьё не удерживал. А оказалось — защемление в шейном отделе, канал пережат старым позвонком. Я его не вправлял, нет, кости — это не ко мне. Но канал освободил, дрожь ушла. Он потом мне двух зайцев приволок, уже выделанных, и попросился в ученики. Но мне ученики не нужны — во мне Ратибор еле уживается. Отказал.

И на каждую такую историю уходила не только Сила. Уходила и моя душевная тревога.