Особо срочных дел, связанных с магией и травничеством, у меня два.

Первое — это научиться отключать контуры, при помощи которых происходит пополнение Силы, а второе — изготовить следующую партию снадобий от рака. Срок подходит.

Первая проблемка возникла в связи с частыми и дальними переездами. Сила там набиралась довольно быстро и мне теперь даже иногда приходится разок останавливаться по дороге, чтобы куда-то её выплеснуть. Казалось бы, радоваться надо. Но мне вдруг втемяшилась в голову мысль, что теперь поезда, а тем более — самолёты, могут стать для меня запрещённым транспортом. Если в поезде ещё можно открыть окно, то в самолёте уже никак. Поделился мыслями с Ратибором и он теперь думает, как мне поставить «выключатель» на входной контур.

С эликсиром от рака всё вышло довольно интересно. Нет, полностью он мою пациентку не излечил, но серьёзно откатил развитие болезни до условно безопасного уровня, когда влияние заболевания почти никак не ощущается. Грубо говоря, она вернулась почти на год назад, если судить по заверениям врачей и проведённым анализам. На тот момент, когда рак у неё был впервые диагностирован. Сейчас предстоит следующий этап, и даже Ратибор не готов предсказать — станет ли он последним, или лечение будет продолжаться.

Ещё из новостей — почти новый дизель — генератор. Он с консервации, но Васька ревизию уже провёл, благо по армейской традиции ЗИП к агрегату прилагался. Теперь наш новичок сладко ест солярку, обеспечивая нас электричеством, а его более старый собрат проходит техобслуживание по полной программе. Хорошую технику в СССР для армии делают — надёжную и неприхотливую.

Гостевой дом — лечебница у нас опять пустует. Первая пациентка ещё вчера съехала. Танюшина одноклассница, если что. В ноги ей бросилась, прямо при людях, умоляя помочь.

История оказалась стара, как мир. Соблазнил, жениться обещал, а когда забеременела — бросил. Она к бабкам. Плод они вытравили, а вот зачать она теперь не может. Уже третий год с мужем живёт, но никак. Тот уже сердиться начал.

Причина оказалась довольно банальной — спайки, тонкие рубцовые перегородки. Именно они мешали придти яйцеклеткам на свидание со сперматозоидами.

И я бы отказался от этой дурынды, но на самом деле — шикарная практика для жены! И мотивация для освоения процесса лечения — будь здоров! Как с помощью энергетического щупа разгладить рубцы, да ещё ТАМ! Когда объяснил супруге принцип лечения и как сумел, передал ей картинку диагностики на словах, так сразу же был выставлен за дверь. Ибо не фиг…

Справилась моя милая не сразу, но на четвёртый день пришла довольная — у неё всё получилось! И тут же выпроводила пациентку. Сама увезла, видимо зная шлюховатый характер бывшей школьной подруги.

Забегая вперёд, хочу сказать, что забеременела деваха быстро. А в положенный срок двойню родила — мальчика и девочку. Да таких пригожих! Понятное дело — слухи среди сельчан разлетелись с потрясающей скоростью И с тех пор никто больше мою Танюшу ведьмой никогда не называл! Лишь: — целительница, знахарка, травница, ведунья. И всё — уважительно! Даже самые ярые сплетницы рот заткнули, раз она свою силу так ярко показала. Ну, на всякий случай. Опасаются, и правильно делают. Танюша у меня такая же сельчанка, как и они. Этим всё сказано. Излишней добротой не страдает.

* * *

Приехал Андрей Викторович. Так что покой нам с Татьяной только снится.

Я выглянул в окно: фары моргнули, движок чихнул и смолк. Из машины, тяжело ступая, вылез охотник Андрей, что раньше ко мне лишь за «мужским здоровьем» приезжал. Четыре раза уже приезжал, брал настойку на коре дуба с девясилом, и каждый раз уезжал довольный, даже руку мне пожимал с непривычной для себя твёрдостью. Старая проблема у него прошла, и я думал, что наше общение закончилось.

Но он явился не один. Из машины он вытащил, почти выволок, второго мужика — нездешнего, в хорошей, но уже измятой куртке, с землистым лицом и руками, которые он прижимал к животу.

— Александр Сергеевич, — голос у моего знакомого сиплый, с надрывом, — Выручай, друг! Я в долгу не останусь. Человек хороший, а помочь некому. В городе врачи — одно лишь плечами пожимают.

Мужик, которого он привёз, звали Владимиром Петровичем. Из Челябинска, как выяснилось позже, директор небольшого завода — не частного, конечно, тогда какая частность, а государственного, но при деньгах и связях. И с язвой желудка, которая, казалось, съедала его заживо.

— Курите много? — спросил я, усаживая гостя на лавку в сенях.

— Пачку в день, — прохрипел он.

— Водка? Другой алкоголь?

— По праздникам.

— Врёшь ты всё, — спокойно возразил я, глядя ему в глаза. — По праздникам язву за год не заработаешь. Да ещё такую.

Он потупился. Андрей Викторович переминался с ноги на ногу, как нашкодивший пёс.

— Ладно, — я махнул рукой. — Раздевайся, ложись.

Я не любитель возиться с острыми болячками. Одно дело — снадобья для подлечивания, настои да мази. Другое — живой, почти перфоративный, пациент, у которого каждое движение — мука. Но Ратибор внутри меня молчал, значит — не отказывался.

Татьяна принесла чистую простынь, подушки. Я велел ей нагреть воды побольше и пусть Василий в печи гостевого дома раззожёт сухие дрова — не для тепла, для особого духа, который берёза даёт при горении.

Андрея Викторовича я отправил на кухню пить чай и не мешаться под ногами.

Владимир лежал на спине, боясь пошевелиться. Я положил ладони на его живот — выше пупка, чуть левее. Кожа под пальцами была как пергамент — сухая и горячая. Я отпустил своё зрение, как учил Ратибор, и увидел её — язву. Не просто эрозию, а настоящую воронку, края которой горели нездоровым огнём, а дно почти доставало до серозной оболочки. Ещё немного, и эта стенка бы лопнула.

— «Воспаление сильное», — мысленно проговорил Ратибор. — «Защита иссякла. Прямой волшбой её не взять — разорвётся. Будем гасить угли, а потом уже лечить».

— Что делать?

— «Мать-и-мачеху вспомни. И корень алтея. Они снимут отёк и создадут плёнку. Но быстро это не сделать.»

— Быстро нужно для хирургии. А у нас есть три — четыре дня.

— «А кто тебе сказал, что будет легко?»

Я принялся за работу. Сперва — снять самый острый жар. Набрал в миску холодной воды из колодца, бросил туда горсть сушёной ромашки из Танюшиных запасов и, дав постоять минуты три, начал делать аппликацию. Просто клал ладони, смоченные этим настоем, на живот Андрею, и наговаривал тихо, почти беззвучно, слова, которые подсказывал наставник. Не заклинания даже, а так — направления для Силы.

Пациент постанывал, но терпел. Через час лицо его перестало быть серым, проступил слабый румянец. Он даже попросил пить.

— Погоди с водой, — остановил я Татьяну, которая уже потянулась к ковшу. — Ему сейчас стоит дать жидкий кисель из льняного семени. И ничего другого. Три дня — только кисель. Потом — протёртые каши на воде. Ни хлеба, ни мяса, ни, тем более, острого.

— А как же… — подал пациент голос.

— А никак. Хочешь жить — терпи.

К вечеру я впервые попробовал дать ему самодельное снадобье — настойку из прополиса с облепиховым маслом, куда Ратибор велел добавить всего три капли «серебряной воды» — той самой, которую я делал с наговорной Силой. Андрей выпил, скривился, но выпил.

Ночью я спал чутко, выходил к нему два раза. Татьяна тоже не ложилась, сидела на кухне, вязала и прислушивалась.

На третьи сутки пациент встал. Сам. Дошёл до туалета, держась за стену, но дошёл. Андрей Викторович, который всё это время торчал у нас, то помогая по хозяйству, то просто мешаясь, выдохнул с облегчением.

— Жить будет? — спросил он шёпотом, отводя меня в сторону.

— Пока не знаю, — честно ответил я. — Язву затянуло плёнкой, воспаление спало. Но стенка тонкая. Если сорвётся — поминай как звали. Ему бы месяц покоя.

— Да он же директор завода! — возмутился Колян. — Какой ему покой?

— А мне плевать, кто он. Скажи ему от меня: либо он через два месяца сюда сам на своих двоих вернётся, на контрольный осмотр, либо я по нему через неделю «груз 200» закажу, но уже у него в городе. Выбирай.

Андрей Викторович крякнул и ушёл пересказывать.

Перед отъездом я собрал пациенту три банки: с льняным киселём в порошке (разводить на ночь), с настойкой прополиса (по десять капель до еды) и маленькую баночку с мазью на глицерине, куда вмешал мумиё и чистотел. Мазь эту он должен был втирать в живот — тонким слоем, круговыми движениями, каждый вечер.

— Чистотел — яд, — предупредил я строго. — Внутрь его не возьмёшь. А через кожу — самое то.

Бывший больной, уже одетый, стоял у порога. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — внимательно, без прежней надменной усталости.

— Спасибо, — сказал он просто. — Сколько?

— Узнаешь, когда поправишься. Но если пить и курить не бросишь, то умрёшь, — донёс я до него суровые реалии жизни.

Он кивнул, соглашаясь.

Андрей Викторович пожал мне руку, с хрустом, по-мужски.

Машина укатила, оставив за собой запах бензина и пыли.

— Думаешь, выживет? — спросила Татьяна, обнимая меня за плечи.

— А куда он денется, — устало ответил я. — Такие, как он, живучие, как тараканы. Но месяц — всё равно что вечность. Посмотрим.

Я уставился на дорогу, где уже растворились в сумерках огни «Москвича». В голове крутилась одна мысль: как же всё-таки отключать эти чёртовы контуры? Потому что следующей зимой, чувствую, народу попрёт невпроворот. И надо бы мне по весне на отдых слетать, на море. На солнышко, за витаминками! Хотя бы дней на десять. Но без «выключателя» мне перелёт не выдержать. Лопну, и всех обрызгаю.

* * *

Первый «афганец» в мой профилакторий поступил лишь через полтора месяца.

Сергей Маслов. Он хоть и не из моего отделения, но виделись часто. Ноги ему знатно потрепало, когда заложенный на обочине фугас их всех «с брони» снёс. Ходит кое-как, но на меня смотрит с надеждой.

— Ратибор, мы же его вытянем? — начал я сомневаться после проведения диагностики, где всё было плохо.

— «Для тебя — идеальный пациент! Научишься, как совмещать три в одном: — Лечение, снадобья и мази. Причём, всё сразу и под контролем», — даже хохотнул наставник, так ему вдруг стало смешно.

Причину его весёлости я осознал лишь в процессе лечения. Три потока одновременно регулировать и контролировать реально сложно. В первый раз так у меня и вовсе кровь из носа пошла. Ладно, что под самый конец. Успел сеанс закрыть.

— Это было обязательно? — спросил я, вытирая кровавую юшку кухонным полотенцем.

— «Всего лишь демонстрация того, как же ты ещё слаб, — без всякой жалости отрезал Ратибор, — Дальше сам свой путь выбирай».

Не, с наставником всё понятно. Он меня дрючит на развитие магии по полной программе, и по фиг ему мои стенания про службу и занятость. И вроде бы мы иногда договариваемся, но память у Ратибора, как у аквариумной рыбки. Или он так умело придуривается, чтобы свою линию гнуть.

И ведь не скажешь же, что его усилия мне во вред идут! Всё по делу!

Например — Большое Лечение, которое мне он предлагает опробовать впервые, утверждая, что Силы и каналов у меня хватит.

Ссыкотно, если честно. Заклинаний такого уровня я ещё никогда… а впрочем!

Сложное, очень сложное заклинание собирал долго. Почти полчаса, не по разу проверяя всё и вся.

Знал, что и наставник делает то же самое, а раз молчит, значит всё норм, но… мне бы его на ком другом изначально испробовать, а не на живом человеке!

Но вышло как вышло. Собрал, перепроверил на несколько раз, и жахнул!

Резерв — практически в ноль ушёл! Там такие крошечки остались, что Силы скорей нет, чем она есть!

Энергоканалы нагрелись, и начали ощутимо побаливать. Вовсе не факт, что завтра их стоит трогать. Оттого не могу сказать, зашло ли моё лечение Маслову или нет. Лишь завтра проверю. А сегодня — всё! Как маг я закончился! Снадобьями и мазями его уже жена пользовала. А я сидел на стуле, словно недвижимость, лишь подсказывая, чего и как делать.

Пошёл он уверенно своими ногами на пятый день. А через неделю уже вовсю приседал во дворе, следуя моим рекомендациям. Пока без дополнительной нагрузки, разрабатывая атрофировавшиеся мышцы. Через полторы недели мы серьёзно поговорили. О планах на будущее. Сергею хотелось в торговлю, и я повёз его в Афанасьевское. Есть там у меня один начальник ОРСа, чуть-чуть задолжавший.

Тот думал недолго. Предложил Серёге место в торговом отделе, пока на месяц, для ознакомления, но по его идее Маслов должен будет стать ревизором.

У ОРСа сорок с лишним торговых точек, но далеко не везде всё гладко. Женщины по деревням и сёлам ездить с проверками боятся, зато Сергея ничем не испугать. Скорей всего он испугает! Я немного задержался, и случайно попал на представление своего пациента коллективу торгового отдела. Там было пять дам, и если три уже в возрасте, то две… И, кстати, обе ничего себе. Опять же, колец у них на руках я не увидел. И смотрели они на афганского героя так, как даже кошки на сметану не смотрят! Похоже, попал чувак… Что могу сказать — сам хотел в торговлю, вот и получай. Принцесс там нет и никогда не было. Они работать в торговлю не пойдут. Теперь сам выкручивайся!

А он и выкрутился! Почти половину своих инвалютных чеков потратил в «Берёзке» на презервативы и жвачку. Импортные! Перед таким искусом редкая сельчанка могла устоять! А с его слов, так и вовсе не было таких.

* * *

Изготовление следующего снадобья от рака я начал осторожно. Для него нужно много Силы и крайняя аккуратность.

Открыв склянку с остатками прошлого эликсира, я принюхался. Запах почти не изменился — горьковатый, с хвойной ноткой, которую давал пихтовый экстракт. Ратибор внутри меня заворочался, проверяя мои ощущения.

— «Ты всё сделал правильно в прошлый раз, — сказал он после долгого молчания, — Но теперь нужна не просто лечебная смесь. Болезнь узнала твоё оружие».

— То есть, она приспособилась?

— «Нет, не так быстро. Но следующая партия должна быть глубже и сильней. Первый эликсир — он как разведка. Проложил дорожку, снял верхние слои. Сейчас нужно идти по этой дорожке дальше, вглубь, до самого корня».

Я сел за стол, разложил перед собой прошлые записи. Татьяна молча поставила рядом кружку с крутым кипятком — чтобы отвлекаться, глотать эту горечь, когда голова начнёт закипать.

Состав я помнил почти наизусть. Основа — отвар корня лопуха, собранного строго на убывающей луне, до того, как он пустил стрелку. Добавка — настойка болиголова, крапинками, по гомеопатической методике, где капля яда становится лекарством. И ещё мухомор, тот самый, красный в белую крапинку, который Ратибор называл «грибом-ведуном». Сушили его особенным способом — подвешенным на нитке в тёмном амбаре, чтобы силу не растерял.

— «Мухомора в этот раз бери больше, — скомандовал наставник. — Прошлая доза только напугала болезнь. Теперь её надо не пугать, а выкуривать».

— А пациентка? Она выдержит?

— «Её организм уже привык к первому зелью. Каналы раскрыты, защита ослаблена. Сейчас самое время бить».

Я вздохнул. Прошлый раз Татьяна варила отвар на печи, а я сидел рядом и следил, чтобы температура не поднималась выше, чем надо. Малейший перегрев — и все сила уходила в пар, оставалась просто горькая вода.

Теперь предстояло сделать тоже самое, но с более сильными компонентами. И добавить кое-что новое — берёзовый гриб, чагу. Её Ратибор велел не отваривать, а настаивать на меду, три дня, в глиняном горшке, закопанном в землю.

— «Земля уберёт горечь, оставит только то, что нужно», — объяснил он.

Я спустился в погреб. Там, в дальнем углу, стоял горшок, заляпанный глиной. Выкопал его, стряхнул землю. Запах — густой, грибной, с медовой сладостью, — ударил в нос.

Открыл. На поверхности — тёмная, почти чёрная жидкость, густая, как сироп. Размешал деревянной ложкой.

— Теперь самое главное, — сказал я сам себе, добавляя афганскую пряность.

Ратибор внутри меня выстроил схему — последовательность смешивания. Не просто налить всё в одну тару и болтнуть. Каждый компонент ложился слоем, и каждый слой надо было «пропечатать» Силой. Языком заклинаний это называлось «слоёное плетение».

Я начал с основы — лопухового отвара. Налил его в чистую эмалированную кастрюлю. Положил ладони на стенки, закрыл глаза. Отвар должен был принять мою Силу, стать не просто жидкостью, а вместилищем.

— «Не торопись, — шептал Ратибор. — Впускай не спеша. Если перельёшь — разорвёшь структуру».

Я чувствовал, как тепло растекается по пальцам, переходит в кастрюлю. Вода начала светиться — не глазами, а тем внутренним зрением, которое открылось после инициации. Слабый золотистый отблеск.

Следующим пошёл настой чаги на меду. Я вливал его тонкой струйкой, одновременно плетя второй слой — поверх первого. Жидкости не смешивались сразу, а лежали одна на другой, как масло и вода, только цвет был другой — тёмно-коричневый тонул в золотистом, нехотя.

— «Теперь болиголов. Три капли. Не больше».

Я достал пипетку — обычную, аптечную, но вымытую особенной водой, из родника, что за огородом. Набрал настойки из маленького пузырька с чёрной этикеткой. На этикетке Татьяна нарисовала череп — для острастки, чтобы никто случайно не выпил.

Раз — капля упала в центр. Два — чуть левее. Три — снова в центр.

Кастрюля дёрнулась. Я чуть не выронил пипетку.

— «Держи! — крикнул Ратибор. — Она сопротивляется! Не дай смешаться раньше времени!»

Я прижал ладони к стенкам сильнее. Сжал челюсти. Пот пошёл по спине — не от жары, от напряжения. Сила внутри меня зажужжала, как трансформатор под нагрузкой.

Жидкости начали смешиваться сами, без моей ложки. Но это было не хаотичное перемешивание, а танец — слои расходились, сходились, переплетались, как веретена. Золотистый и тёмно-коричневый создавали узор, который вращался медленно и плавно.

— «Мухомор! — скомандовал наставник. — Сейчас!»

Я схватил пакетик с серым порошком. В прошлый раз я добавлял его щепоткой, на глаз. Теперь Ратибор велел взвесить — ровно девять граммов, по числу месяцев, которое болезнь отъела у пациентки.

Насыпал. Порошок не утонул, а остался на поверхности, расплываясь тонкой плёнкой.

— Закрывай.

Я накрыл кастрюлю крышкой. Положил сверху руки. Нужно было «запечатать» — провести по контуру посуды Силой, чтобы смесь не выдохлась, пока будет настаиваться.

Три раза обвёл пальцами края. На третьем — почувствовал щелчок, будто замкнулась цепь.

— «Готово, — устало выдохнул Ратибор. — Теперь томить её на малом огне, шесть часов. И ни на минуту не отходить».

Я выпрямился. Спина болела, голова гудела. Татьяна стояла в дверях, не заходя — знала, что во время работы лучше не лезть.

— Поможешь? — спросил я. — Огонь контролировать.

— Ты же знаешь, что я не чувствую температуру, как ты.

— Просто смотри, чтобы не закипело. Лишь пар — и всё. Пузырьков быть не должно.

Она кивнула, взяла стул и села у печки.

Шесть часов мы провели на кухне. Я задремал на час, прислонившись к стене, но внутри всё равно контролировал — кастрюля стояла на моём «щупальце», и любое отклонение отправило бы меня на ноги. Татьяна подкладывала дровишки, помешивала угли.

Когда время вышло, я снял кастрюлю с огня. Открыл.

Жидкость стала чёрной, густой, как дёготь. Но глянец — не маслянистый, а матовый, глубокий. Запах — горький, но с медовым послевкусием, которое оставалось в носу на несколько секунд.

— «Правильно, — сказал Ратибор удовлетворённо. — Теперь разлей по пузырькам, и пусть настоится в погребе три дня. Потом можно отправлять пациентке».

Я отобрал небольшую пробу — половину чайной ложки. Разбавил водой — наполовину. Выпил сам.

Внутри разлилось тепло, но не обжигающее, а ласковое, будто кто-то погладил по больным местам. Секунд десять — и всё прошло.

— Действует, — сказал я Татьяне. — Не отравился.

Она улыбнулась — впервые за этот долгий день.

— Молодец, — тихо сказала она. — А теперь — мыть посуду. И спать. Завтра ещё ничего не закончится.

Я посмотрел на три объёмистых пузырька, которые уже стояли на полке в погребе. Этого должно было хватить на месячный курс. А дальше — посмотрим, как поведёт себя болезнь. Или мы её добили, или она снова покажет зубы.

Ратибор молчал.

— Ну что, старый? — спросил мысленно.

— «Теперь только ждать, — ответил он наконец. — И молиться, если ты в это веришь».

Я не верил. Но всё равно зажёг свечу перед иконой в красном углу — так, на всякий случай. И перекрестился.