— Я смотрю, у тебя появилось, где заночевать! И дорога вычищена! — вылез из УАЗа товарищ Никифоров.

Я оценивающе оглядел его, посвежел, желтизна ушла, и даже загорел немного. Хорошо, наверное, сейчас на юге. Нет-нет, я не позавидовал. Мне и здесь, в тайге неплохо.

— Отлично выглядите, Евгений Степанович, — кивнул я ему, приветствуя.

— Похоже, твоими молитвами. Я на прошлой неделе заново обследование прошёл. Видел бы ты, как доктор удивился, — счастливо хохотнул он, вспоминая.

— То есть, продолжение курса вам не готовить?

— Готовить! Обязательно готовить! За тем и приехал. Ну, и зайчиков пострелять из-под фары. Думал, обратно по темноте поедем, а теперь на ночлег собираюсь напроситься. Пустишь?

— Вас же трое? — не вдруг разглядел я ещё одного пассажира в УАЗе. Стёкла отсвечивали.

— Именно так.

— Для троих место найду, но дом надо будет протопить. Там у меня три комнатки и кухня. В каждой комнате по кровати стоит. Вот только бельё я ещё не приобрёл, и подушки. Хм, одеял пока тоже нет. Но матрасы имеются.

— Какая-то у тебя неважнецкая гостиница получается, — скривился партийный работник.

— Не гостиница. Лечебница, — поправил я его, — И она пока пустует.

— И кого же ты лечить собрался?

— Скорей даже не лечить, а что-то вроде профилактория попробую сделать. Думаю, ребятам нашим помогу подняться на ноги, кто после ранений из армии комиссуется.

— Точно! Ты же у нас «афганец»! — уважительно кивнул гость, — И как оно там?

— Так себе, если честно.

— Это отчего же?

— А вы в Свердловске видели что написано на площади тысяча девятьсот пятого года? Прямо за монументом Ленину?

— Хм, не припомню, а что там?

— «Миру — мир» там написано. И нам, «афганцам» оно глаз режет.

— Чем же?

— У нас сараи во дворе стоят. Через один на дверях неприличное слово выведено, а откроешь — там дрова лежат или старый велосипед хранится.

— Слышал я этот анекдот, — отмахнулся было товарищ Никифоров, а сам призадумался.

Так-то да, некрасиво всё с этой войной получилось.

Понятно, что хотели помочь стране встать на путь социализма, но счастье на штыках не принесёшь. Пока эффект выходит ровно обратный. Многие жители Афганистана нас искренне ненавидят. Особенно те, у кого кто-то из родни погиб, и чисто по-человечески я их понимаю.

— Пожалуй, нет. Без ночёвки обойдёмся, — заключил Евгений Степанович, пожелав осмотреть место ночлега, — Что про свои снадобья скажешь? Когда готовы будут?

— Я дня через три в Свердловск собираюсь, так что сам могу привезти.

— Хм, и как мы свяжемся?

— Могу всё у матушки оставить. Или у Валентины Петровны. Она не откажет, — добросовестно перечислил я варианты, — Как мне кажется, через неё вам удобней будет, — отчего-то вдруг предположил я, что обкомовские работники живут не абы где.

— Ты, случайно, не про Лобову говоришь?

— Признаться честно, фамилию она мне не называла, но дом у неё на Плотинке. Прямо над магазином «Подписных изданий». Квартира сорок пять.

— Хрена се, тебя занесло! — покрутил головой Никифоров, словно ему вдруг воротник горло сдавил.

— Что-то не так?

— Нет — нет! Всё нормально! Обязательно через неё передай, я и деньги тебе привёз. Сейчас принесу, — вдруг засуетился товарищ из обкома.

Хм, нужно будет у Зинаиды Марковны поинтересоваться, кого там она мне в пациентки подогнала.

Забегая вперёд, скажу, чтобы не создавать интригу на ровном месте. Муж у моей пациентки в заместителях при Ельцине числится! А тот у нас первый секретарь Свердловского обкома партии.

Ох, и выскажу же я Зинаиде Марковне… Я же ясно — понятно сказал, что мне нужно на ком-то снадобье проверить! А она… Впрочем, это будет отдельный разговор.

Получив деньги за заказ очередного курса и спровадив товарища Никифорова на охоту, так как уже начинало темнеть, я отправился в теплицу. Там хорошо! Там лето! Или весна. Короче — всё цветёт и пахнет, тепло — светло, и музыка играет. Просто праздник какой-то! Чтобы все у нас на Урале так жили!

* * *

Для своих соратников я зелья делаю всегда. Как только появляется свободное время. И пусть по моим расчётам предыдущей партии должно было хватить на дольше, но как бы не так. Соседи присоседились! Из сто восьмой Невельской дивизии! Короче, ушли мои снадобья, быстрее ветра!

О чём меня и уведомили письмом, чуть ли не умоляя — «дай ещё»!

Пришлось задвинуть на некоторые свои дела и проблемы. Они всего-то в деньгах и связях выражаются, а там , на кону жизнь стоит! Или инвалидность. И иди разбери, что страшней.

Если что, то Афган мне до сих пор частенько сниться, и жена меня будит, когда я во сне начинаю искать рожок для Калашника, и понимаю, что его нет! Кончились патроны! Бр-р-р — самый неприятный кошмар!

Никому такого не пожелаю!

Короче, ответное письмо я отправил, что всё будет уже готово в начале октября. И принялся готовить снадобья, задвинув на всё и всех. Ратибор только кряхтел, наблюдая за темпами производства, но особых замечаний я от него не услышал, да и на фиг они были мне не нужны. Работал, как автомат! Два заветных ящика я изготовил за пять дней! Рекорд, если что!

— Сокол! Под твои бутыльки нам чаще всех отпуска дают! — обнял меня Вовка Селивёрстов, мой сослуживец, которого я встретил прямо в Кольцово — в аэропорту Свердловска. О своём прилёте он уведомил письмом, и оно удачно дошло — как раз в тот день, когда я надумал в город приехать.

— Пошли в ресторан, перекусишь, а заодно мне расскажешь, что там у вас и как, — предложил я, а когда он засомневался, то добавил, — Я угощаю.

Как я и предполагал, ситуация в Афгане спорная, и нет, мы вовсе не побеждаем. Позиции держим, но не более того, если смотреть правде в глаза.

США не плохо обучили афганских боевиков, прогнав их через жёсткую муштру в пакистанских подготовительных пунктах. И снабдили исламистов вполне современным оружием.

Наши генералы такого не ожидали. А с нас, обычных солдат, и вовсе спрос невелик. Мы и так делали, всё, что могли.

— Деньги-то у меня есть, но в рублях немного. Где бы чеки обменять, и на неприятности не нарваться? — понизил Вовка голос.

Верста озвучил сумму, и я задумался. Так-то Танюше как раз на югославскую дублёнку хватит, и ещё на всякие мелочи останется. Вроде той же мятной жвачки и действительно индийского чая.

— А ты почём их продать хочешь? — поинтересовался я на всякий случай.

— Рубля бы за три с полтиной… — не договорил Верста, увидев, как я отрицательно замотал головой, — Но могу уступить.

— Ты меня не правильно понял. Я свои дороже продал, и твои по тому же курсу возьму.

— Ну, ты Сокол, даёшь! — восхищённо цокнул Вовка языком, — И машина новая, и при деньгах, а ещё поди и жена красавица?

— Есть такое дело, — не стал я скрывать, улыбаясь.

— Научишь?

— В травах разбираешься?

— Откуда? Городской я, — развёл Верста руками.

— Тогда вряд ли смогу научить чему. У меня всё на травах заработано.

— Но нам же ты бесплатно помогаешь, — не понял Селивёрстов.

— Вам — да. Другим — не всегда. Кстати, ты попроси-ка мои средства поэкономней расходовать. Зима пришла, а запас трав у меня не безграничен. Но вам буду делать в первую очередь. Кстати, и скажи парням — кого после госпиталя комиссуют, а проблемы со здоровьем останутся, то пусть ко мне приезжают. Серьёзно подлечу. Как после санатория себя почувствуют.

— Что могу сказать — ты красавец! — почесал Вовка затылок, словно не веря в чудо и не находя этому объяснений.

А вот мне их и не нужно, объяснений. Просто я знаю, что так — правильно.

* * *

Похоже, только теперь второй приёмный контур начал показывать свои способности уже по-взрослому.

Вернулся домой, а Сила так и прёт, требуя выхода. Пошёл в теплицу и чуток скинул излишки травам и клубнике. Полегчало.

Таня на всё это глядела шальными глазами.

— Если ты думаешь, что я не замечаю, как ты травы и ягоды прокачиваешь, то зря, — обвиняюще ткнула она меня пальцем в грудь, в ответ на что, я подхватил её под локотки, и приподняв, закружил в танце. «Одинокий пастух» от оркестра Поля Мориа как раз в тему пришёлся. Под первые же такты и закружил. А уж когда духовые и скрипки вступили, и вовсе поднял высоко-высоко, на всю длину рук. Она взвизгнула, а мне чо. Я трактор могу поднять.

Да, у нас в теплице вовсю играет музыка, причём, через дорогущую стереосистему.

Попробовали было девчата магнитофон притащить — нет, не то! Травам не зашло. Нет того отзыва в росте, как на качественный звук.

Что характерно, общих «любимчиков» и предпочтений у растений нет. Как и у нас, у людей, где каждый любит из музыки что-то своё, особенное.

Растения — меломаны… Просто вынос мозга!

Офигеваю не только я, но и Ратибор!

Как бы то ни было, а травы растут быстрее и становятся нет, не другими, а более продвинутыми, что ли. Ратибор, после каждого Анализа, лишь руки потирает, вовсе не думая о том, что кто-то и солярку для дизель-генератора должен покупать.

Впрочем, понять наставника просто — у нас краснокнижный Венерин башмачок практически созрел. И он мечтает проверить все те свойства, которые ему приписывают, а их много. Прямо от корня и до цветка всё в дело идёт!

— «Ну, что, — спросил он с утра, едва я проснулся. — Пора?»

— Куда пора? — не понял я, выгоняя из себя остатки сна.

— «Срезать. Исследовать. Делать снадобья. Венерин башмачок — это тебе не крапива. Он ждать не будет. Перестоит — и силу потеряет».

Я вздохнул, отставил кружку с кофе и пошёл в теплицу.

Цветы стояли в дальнем углу, на отдельном лотке, под отдельной лампой. Орхидеи.

Высокие, стройные, с двумя тёмно-бордовыми «башмачками» на верхушке стебля. Красивые. Непривычные для нашего леса, но очень симпатичные.

— «Осторожно, — предупредил Ратибор, когда я взялся за секатор. — Не всё растение режь. Только цветы. И два верхних листа. Корень пока не трогай. Пусть растёт».

Я срезал, как он велел. Цветы пахли странно — не сладко, а с горчинкой, с чем-то лекарственным, почти аптечным.

— «Теперь — в ступку. Лепестки отдельно, листья отдельно, стебли — отдельно».

Я делал, как он говорил. Ступка была керамической, старой, ещё от Сороки. Лепестки растёрлись в белёсую кашицу, листья дали сок, тёмно-зелёный, стебли — почти прозрачный.

— «Так, — Ратибор замолчал, я чувствовал — он сканирует, анализирует, пропускает через себя каждую молекулу. — А теперь — асафетида. Добавляй половину от того, что мы брали в прошлый раз».

Я добавил. Смесь зашипела, забулькала, поменяла цвет на бурый.

— «Корень марены красильной. Две части. И — кровь. Свою. Три капли».

— Кровь? — переспросил я, опуская ступку.

— «Тебе не привыкать, — хмыкнул наставник. — Без неё не будет связи. Снадобье должно знать, кому оно принадлежит, кого лечить. Иначе — бесполезная трата ингредиентов».

Я уколол палец иглой, выдавил три капли. Смесь сразу успокоилась, посветлела, стала янтарной, как та, что мы делали для Валентины Петровны, но с красноватым отливом, почти алым.

— «Готово, — выдохнул Ратибор. — Разлей по флаконам. И — подпиши. Это не для всех. Это — для своих. Для тех, кто воевал».

Я разлил. Получилось три маленьких флакона и один большой. Миллилитров этак на пятьдесят.

— «Большой — тебе. Носи с собой. В машине, в рюкзаке. Если что — пригодится. В нём — противошоковое. Остановит кровь, вытащит из обморока, даст сил. Не панацея от пули, конечно, но шанс выжить — увеличит».

— А остальные? — спросил я, подписывая флаконы печатными буквами.

— «Остальные — для тех, кто за речкой. Пусть Верста передаст, если ещё не уехал».

Я кивнул, убрал флаконы в рюкзак. Надо будет завтра же отправиться Свердловск, вроде, успеваю его проводить.

Вечером, когда Таня уснула, я сидел на крыльце, смотрел на звёзды. Воланд лежал рядом, положив голову мне на колени.

— «Ты знаешь, — вдруг сказал Ратибор, — Я ведь в тебя не верил. Поначалу. Думал — слабый ты, не справишься, сломаешься под тяжестью моих знаний. А ты — нет. Ты гнёшься, но не ломаешься».

— Ветка, — усмехнулся я. — Не дуб. Ветку ветер гнёт, а дуб — выворачивает с корнем.

— «Может, и так, — согласился наставник. — Но даже ветка может дать тень. И плоды. И листья, которые лечат. Если её не сломать».

Я не ответил. Только погладил Воланда и почесал за ухом.

Снег потихоньку шуршал, скатываясь с крыши. Теплица светилась жёлтым светом ламп накаливания. А где-то в лесу треснул сучок — то ли лось, то ли кабан там бродят.

У меня в рюкзаке лежало противошоковое снадобье. Не проверенное на поле боя, но проверенное Ратибором. Способное сохранить жизнь.

Не всем. Не всегда. Но — кому-то.

И это было лишь начало. Начало чего-то большего, чем теплица или снадобья от псориаза. Начало моей войны. Другой. Честной, где главное оружие — не пули, а корни и листья.

И я знал — я выиграю. Потому что я — лучший травник СССР.

* * *

За дублёнкой в «Берёзку» мы поехали вместе с женой.

Нет, вроде и могу на глаз прикинуть, что она у меня сорок восьмого размера, но чем чёрт не шутит, а покупка дорогая!

И мы её купили! Визгу и восторгов было… не передать. Но это потом, когда мы из магазина вышли.

Теперь Танюха у меня самая модница — модница! Особенно, когда она на новенькой Ниве подкатывает к сельмагу.

Понятное дело, «сарафанное радио» перемыло мне и жене все косточки, для чего в сёлах есть пункты сбора у колодцев, где иногда кумушки больше часа задерживаются, обмениваясь «новостями», пока совсем не промёрзнут, но был и обратный эффект. Сельчане меня признали, как травника!

Городским такого не понять. У них больницы, очереди в регистратуру и прочая фигня, а в сёлах всё проще и прозрачней.

Есть бабка — травница, которая умеет не много, но тот же зуб болючий сможет заговорить. Глядишь, его потом самому расшатать можно будет и выдернуть, привязав ниткой к двери.

Народный способ, если что. И сельчане больше бабке верят, чем врачам. Ибо — испокон веков так сложилось.

Так что, зачастили ко мне людишки, в том числе и молодые девки.

Впрочем, их интересовал в основном сугубо житейский вопрос — можно ли при помощи снадобий потрахаться от души, но без зачатия. И все в глазки смотрят, готовые расплатиться за снадобье «тем самым», но мне они без интереса.

Нет, не в том плане, что никаких шевелений не вызывают. Были там и фигуристые, но… когда у тебя жена немножко ведьма, коё-что лучше придержать в узде.

Были и такие, которые вдруг стали «немножко беременны», но вот это уже точно не мой профиль. Этих выгонял сразу, стоило им заикнуться о нежелательности плода.

Ни я, ни наставник на такое не готовы.

Первым серьёзным пациентом из села стал дед Егор, скотник с фермы. Пришёл хромая, опираясь на палку, и сел на лавку у крыльца, даже не поздоровавшись.

— Помоги, егерь, — сказал он глухо. — Ноги не ходят. Врачиха говорит — отложение солей. Прописала чего-то, я купил, не помогает.

— «Покажи», — мысленно попросил Ратибор.

Я попросил деда снять валенки. Ноги были опухшие, с синими прожилками вен и узловатыми шишками на суставах.

— «Подагра, — сказал наставник. — Запущенная. Но лечится. Травяные ванны, настойка внутрь, мазь. Месяц — и побежит».

— Побежите, дед Егор, — сказал я. — Только придётся терпеть. Снадобья горькие.

— Горькие не горькие — мне бы ходить, — он вздохнул, почесал затылок. — А платить чем? Денег нет, пенсия маленькая, едва на жизнь хватает.

— Отработаете, — решил я. — Сено буду летом косить — поможете. Или дрова колоть.

— Это можно, — обрадовался дед. — Руки-то ещё слушаются.

Я сварил ему настойку из корня лопуха, травы спорыша и ещё каких-то корешков, которые Ратибор велел добавить. Сделал мазь из дёгтя и прополиса. Ванны — из отрубей и сенной трухи, с добавлением хвойного настоя.

Через неделю дед Егор пришёл сам, без палки. Сел на лавку, посмотрел на меня с уважением.

— Лучше, — сказал. — Могу на ферму выйти поработать. Спасибо.

— Не спасибо, — ответил я. — Работайте. Через месяц — другой курс пройдём. И запомните — солёное, острое, жирное — под запрет. Иначе вернётся.

— Понял, — кивнул дед и ушёл, оставив на крыльце мешок картошки — первый взнос за лечение.

— «Хорошо, — заметил Ратибор. — Так и надо. Кто может — платит деньгами. Кто не может — работой. Справедливо».

— А если кто совсем нищий? — спросил я.

— «Тогда — бесплатно, — ответил наставник. — Доброе дело возвращается. Может быть, не сразу, но возвращается».

Следующей пришла бабка Матрёна. Жаловалась на живот — всё болит, ничего не держится. Врачи в районной больнице сказали: «колит», выписали таблетки, но они ей не помогали.

— «Панкреатит, так у вас это называют, — определил Ратибор почти сразу, едва я приложил руку к её животу, делая вид, что слушаю. — Хронический. Но можно поправить».

— Баб Матрён, — сказал я, — а вы пьёте что? Ну, из спиртного?

— А как же, — она махнула рукой. — По праздникам. И когда болит.

— «Вот оно, — вздохнул Ратибор. — Главная причина».

— Если хотите вылечиться — бросайте пить совсем. Хотя бы на полгода. И есть будете диетическое — каши, супы, кисели. Мясо — только постное, и то — по чуть-чуть.

— Ой, сынок, — она заохала. — Да как же это? Зимой-то без горячительного… Соседок не переслушаешь.

— А вы слушайте меня, — твёрдо сказал я. — Я — лечу. И я — отвечаю.

Бабка Матрёна согласилась. Я дал ей сбор из ромашки, календулы и тысячелистника. И настойку из корня цикория и одуванчика. Велел пить строго по часам, не пропуская.

Через две недели она принесла банку мёда — своего, пасечного. Сказала, что живот почти не болит, и есть стала нормально.

— «Ещё две недели, — сказал Ратибор, — и можно будет повторить курс. Или остановиться. Но лучше — повторить».

Я кивнул, принял мёд и велел приходить через месяц.

Был и случай, который меня самого напугал.

Пришёл мужик с замотанной тряпкой рукой. Пахло от него гнилью за версту. Размотал — а там флегмона, воспаление на всю ладонь. Чёрное, с жёлтым, и гной течёт.

— «Беда, — сказал Ратибор. — Сепсис может начаться. Ампутация нужна. В больницу его, немедленно!»

— Некогда мне в больницу, — мужик замотал руку обратно. — Сено недовывезено, коровам жрать нечего. Скажи — поможешь или нет?

— «Скажи — помогу, — решил вдруг Ратибор. — Но — риск. Большой. Если он согласится».

— Могу попробовать, — ответил я. — Но если не пойдёт — к врачу поедете. Хотите?

— Хочу, — мужик посмотрел мне в глаза. — Делай.

Я за час сварил мазь из дёгтя, чистотела и какой-то смолы, которую Ратибор велел наскрести с сосны. Наложил на рану, сверху приложил подорожник — живой, из теплицы, который я сам вырастил. Завязал.

— Помоги… — прошептал я, вливая в мужика через ладонь остатки Силы.

Он застонал, побледнел, но не отнял руку. Через минуту открыл глаза.

— Жжёт, — сказал. — Но терпимо.

— Приходите через три дня, — ответил я, чувствуя, как у самого кружится голова. Сил не осталось совсем. Пришлось идти в теплицу, падать на скамейку и отдыхать, слушая «Песняров».

Через три дня мужик пришёл с чистой раной. Гной ушёл, воспаление спало. Он улыбался во весь рот, показывая щербатые зубы.

— Спасибо, егерь, — сказал он. — Чую, ты меня от ножа спас.

— Не меня благодарите, — ответил я. — Травы благодарите. И себя — что согласились рискнуть.

Он ушёл, оставив мешок овса и прислал с сыном полтуши кабана — сам добыл, признался, но я сделал вид, что не заметил. Кабаны уже задрали, бесчинствуют.

— «Опасный пациент, — заметил Ратибор. — Таких надо бы сразу в больницу. Но — ты его вытянул. Молодец».

— Молодец — не молодец, — ответил я. — Но Силы много потратил. Восстанавливаться надо.

— «Восстановишься, — успокоил наставник. — Ты теперь умеешь быстро. Особенно — в движении».

Я усмехнулся. Быстро — не значит легко. Но в Ачит съездил. Склянок закупил и Геронтола.

Слух пошёл по округе быстрее, чем я успевал лечить.

Потянулись старухи, старики, даже молодые, кто с радикулитом, кто с экземой, кто с бессонницей. Я разбирал их, как начинающий хирург — сложное и непонятное отправлял в район, простое лечил сам.

Бабка Настасья с давлением — три дня, и оно упало до нормы. Дед Архип с аденомой — неделя, и он перестал бегать по ночам в туалет. Женщина из соседнего села с варикозом — месяц, и ноги перестали опухать.

Я учился. Ратибор помогал. Таня суетилась, подавая в процессе травы и банки, и переживая.

— «Ты стал мягче, — сказал однажды наставник, когда мы заканчивали с очередным пациентом. — Раньше ты был жёстким, как дуб. А теперь — как ветка ивы. Гнёшься, но не ломаешься».

— Это опыт, — ответил я. — Чем больше лечишь, тем понимаешь — каждый человек история. Нельзя ко всем подходить с одним шаблоном.

— «Вот, — одобрил Ратибор. — Именно это я и хотел от тебя услышать».

Я вытер руки, посмотрел в окно. За ним почти с утра падал снег, густой и противный, как кисель.

Завтра предстоял новый день. Но я знал — я справлюсь.

Потому что я — лучший травник СССР. И мои земляки это тоже знали.

Не по бумажкам и не по справкам. А по делу. Слухи по селу расползаются с жуткой скоростью.