Главврач оказался упорным. И разбаловал обеих собак. Стоит ему выйти во двор с запасом косточек — они тут как тут. Хвостами машут, и легко даются в руки, поняв, что это необходимая часть новой вкусной игры.

Когда к нам на лечение прибыл «Дылда» — Вовка Дудолин, получивший травму позвоночника при десантировании с вертолёта, Мамин, в плане диагностики, уже кое-что мог и умел.

Видели бы вы его восторг, когда у него это с собакой первый раз получилось. Он даже какой-то грузинский танец, вроде лезгинки посреди двора исполнил, заставив нас всех выскочит кто откуда, реагируя на заливистый лай обеих собак.

— Асса, Асса! — азартно подбадривал пожилой танцор сам себя, а мы заливались хохотом, — Александр, я увидел! — доложил он мне, когда вконец запыхался и брякнулся на скамейку.

— Что именно?

— Кости и суставы точно вижу, пусть и не чётко. Внутренние органы пока нет. Всё слишком туманно.

— С человеком легче будет, — кивнул я ему, радуясь успеху ученика.

— Почему? — удивился он.

— Шерсти нет и контакт плотней, а это имеет большое значение, — хохотнул я, поняв, что он только что сообразил, как я его отправил по далеко не самому лёгкому пути.

Пусть так, зато с людьми ему будет теперь намного легче и проще работать. А то мог добиться первых успехов и воспарить на лаврах, уже не так упирая в тренировки. Шалишь, потенциальный родственник. Я же предупреждал, что спрос нынче будет вдвое, вот и подсунул собак, усложняя первый этап обучения.

— Александр Сергеевич, ну зачем? — протянул он с некоторой обидой в голосе.

— Чтобы думали и не стеснялись вопросы задавать. Спроси вы меня, чем собака от человека при диагностике отличается — я бы честно ответил.

— Учту, — улыбнулся он в ответ, всё-таки донельзя довольный результатом.

Дылду мы с Маминым встретили на вокзале. После проведённой операции он условно мог передвигаться, но лишь в жёстком корсете.

Пришлось разложить переднее сидение, броситв на него сложенное в два слоя ватное одеяло, чтобы он принял положение полулёжа.

Мы такое предполагали, оттого и выехали на двух машинах. Матушку Дудолина главврач посадил к себе. Чтобы не слишком трясти бойца я чуть приспустил шины и ехал не больше шестидесяти километров в час, тщательно объезжая все колдобины. Вроде довезли и выгрузили без приключений.

— Поехали! — первым начал я диагностику, и лишь потом, минуты через три, уступил место Мамину.

— Компрессию ему хирурги в госпитале убрали, но четыре позвонка…

— Пять, — поправил я ученика, — Так ещё в одном трещина есть. Второй снизу, — подсказал я.

— Слаб я ещё, но да, разглядел таки. Теперь давайте снимки и историю болезни посмотрим. — Попросил он, так как изначально я ему запретил это делать. Опять же — ради пользы обучения.

— Это ваше. Изучайте, а я пока кофе сварю. Дылда, тебе чай или кофе? — спросил я у пациента.

— Кофе! А мне можно? — воспрял тот духом.

— Не ссы в трусы боец — радуги не будет! — грубоватой армейской шуткой разрядил я напряжённую атмосферу, — Ты у нас через пару — тройку дней своими руками этот корсет гвоздями на стенку прибьёшь, причём, со своим личным автографом! Костыли видел? Вот и ты свой корсет туда разместишь.

Перед лечением злоупотреблять расходом Силы я не стал. Приготовил кофе на плите.

Чем хороши рентгеновские снимки — на них можно показывать, тыча пальцем и объясняя.

Теперь уже Мамин у меня в учителях будет.

— Смещений я не заметил, но небольшие переломы дужек и суставных отростков, которые часто упускают при рентгенографии, имеют место быть. Даже я их при диагностике увидел, хотя на снимках они не читаются, — заметил он, когда я пришёл с чашками в руках и джезвой.

— Сейчас, кофе попьём и начнём, помолясь, — разлил я напиток по кружкам.

— Александр, а вы верующий? — очень осторожно поинтересовался главврач.

— Как и все мы, после Афгана. Так ведь, Дылда?

— Угу. Под обстрел попадёшь, такой, где головы не поднять, во что только не поверишь, — подтвердил пациент, попросив себе в кофе две ложки сахара.

— Вот и я про то же, — отставил я в сторону пустую кружку, и показательно похрустел пальцами.

— Сокол, а это не очень больно?

— Представь, что у тебя по позвоночнику будут ползать добрые божьи коровки, и собирать его по кусочкам. Если и кольнёт где — не обижайся. Они же стараются, — приступил я к первому, самому верхнему.

Блин блинский! На весь сеанс меня не хватило! Пришлось брать паузу и на часок сгонять к знакомому дубу.

Зато в это время его маманя парня с ложечки успела покормить холодцом, который моя матушка вчера весь день готовила, а я для него позавчера добывал ингредиенты этого крайне полезного блюда.

И нет, это было нелегко. У нас лето в разгаре. Никто скотину и птицу в это время не забивает без особых причин. До осени растят. А если и забьют, то лишь ради празднества какого. Вот и метался я от села к селу, добывая где лытки с рулькой, где уши, а где и вовсе куриные лапки. Холодца Дылде много потребуется, теперь дня на три это его главное питание. Ну, и нам, глядишь, что-нибудь да перепадёт по случаю.

Закончили мы с восстановлением его позвонков и дисков лишь под вечер, когда у меня уже снова Сила была на исходе.

— Малое Исцеление? — спросил я у Ратибора, прикидывая, хватит у меня резерва или нет.

— Зелье Регенерации ему влей, — ответил он недовольно, — Уже должен же понимать, что к чему! У них абсолютно разный принцип действия! И завтра не забудь встать до рассвета. Пациента всерьёз до туалета приспичит, а вы, вояки, парни гордые. Если в кровати обосрётесь, то целую трагедию из этого устроите. А нам отрицательных эмоций при лечении не нужно! Понял!

— Так точно! — отозвался я дурашливо, вызвав недовольный хмык наставника.

Я откинулся на спинку стула и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, разгоняя кровь.

Потом сходил за снадобьем, и лишь потом, споив его Дылде, успокоился.

— Сергей Иосифович, проверяйте. Я закончил!

Мамин хоть и ничего мне не сказал, но я знал, что он тоже успел до лиственницы сбегать. Так-то его резерв Силы я частенько контролирую, чтобы ученик не надсадился и сам порой подсказываю, когда у него дело к красной чёрточке подходит.

Врач подошёл к кровати, где Дылда уже задремал после снадобья, положил ладонь ему на поясницу и замер. Я тоже замер тоже, наблюдая со стороны. Воланд сидел у двери, выжидающе глядел то на меня, то на ученика. Этот, понятно, косточку ждёт.

Первые минуты ничего не происходило. Мамин стоял, закрыв глаза, и просто дышал — ровно, размеренно, как я его учил. Потом я заметил, как чуть дрогнули его пальцы. Начали двигаться, медленно перебирая позвонок за позвонком.

— «Концентрация у него хорошая, — тихо сказал Ратибор. — Руки слушаются. Теперь бы ещё мозги не отключились».

Я мысленно усмехнулся, но промолчал.

Минут через пять Мамин открыл глаза и убрал руку. Выдохнул, провёл ладонью по лицу.

— Ну? — спросил я.

— Два позвонка, которые вы ставили последними, — он запнулся, подбирая слова, — Они ещё не до конца схватились. Я вижу микротрещины вдоль тел. Очень тонкие, но они есть.

— Где именно?

Он показал — точно, те самые места, где я уже чувствовал, что Резерв на исходе, и пришлось брать паузу.

— Молодцом, — одобрительно кивнул я. — А что с остальным?

— Остальное, — Мамин снова прикрыл глаза, восстанавливая картинку, — Остальное сложилось правильно. Диски на месте, нервные окончания не зажаты. Тот позвонок с трещиной, которую врачи в госпитале не заметили, он нарос заново. Я вижу молодую костную ткань. Ещё рыхлую, но уже свою.

— Зелье Регенерации всё доделает, — сказал я, — Завтра утром он сам встанет. Не без помощи, но встанет. Мать под руку подхватит — дойдёт до туалета. Это главное.

— Не рано? — усомнился врач.

— Проверим, — я усмехнулся. — Если я ошибся — вы же меня и поправите.

Утром, ещё до рассвета, я уже был на ногах. Вышел во двор — туман над травой, роса, паутина на кустах блестит. Хорошо. Воланд выскочил следом, потянулся, зевнул. Мы с ним молча обошли участок — я проверить, всё ли на месте, он — пометить, всё что можно и нельзя.

В доме, где лежал Дылда, уже горел свет. Сквозь занавеску я увидел тень — мать его хлопотала у кровати, что-то поправляла.

— Не спали? — спросил я, войдя без стука.

— Боюсь, — призналась она. — Вы сказали, что он сегодня встанет. А вдруг что не так?

— Вдруг — это когда гадают, — перебил я. — А мы не гадаем. Мы знаем наверняка.

Дылда уже проснулся, смотрел на меня с кровати глазами, в которых застыли и надежда, и страх.

— Как ощущения? — спросил я.

— Ноги, — он шевельнул пальцами под одеялом, — Я их чувствую. Обе. Гораздо сильнее, чем вчера.

— Ну, давай, боец. Мать свою не позорь. Вставай.

Я подал ему руку. Он ухватился — хватка крепкая. И потянулся наверх. Сам, уже без корсета. Спина почти прямая, ноги его держат, не подгибаются.

Он стоял. Сам. Шатало, да. Был бледный, как полотно, но стоял на своих двоих!

— Я, — натужно выдохнул он, — Я же стою!

— Голова не кружится?

— Есть немного.

— Пройдёт. Сделай шаг.

Он сделал. Один. Второй. На третьем качнулся, я поддержал. Сводил в сортир, практически держа его на весу за подмышки.

— Хватит на сегодня, — сказал я строго. — Завтра снова продолжим. А сейчас — в кроватку, и спать дальше.

Мать его всхлипывала в углу, прижимая платок к лицу. Я сделал вид, что не замечаю. Пусть поревёт. Это не те слёзы, чтобы нужно было успокаивать.

Через три дня Дылда уже сам ходил по двору, сначала с палкой, потом без. Мамин каждый вечер проверял его, и каждый вечер лицо врача становилось всё более задумчивым. На четвёртый день он отозвал меня в сторонку.

— Александр Сергеевич, я не понимаю, — сказал он, понизив голос, хотя рядом никого не было, — Те микротрещины, которые я видел после вашего сеанса, исчезли. Полностью. Всего лишь через сутки. Это зелье? Или что-то другое?

— Или, — кивнул я. — И то, и другое. Зелье запустило процесс, а организм остальное сам доделал. Пациент у нас молодой и здоровый. Мы ему только помогли.

— Не только, — Мамин покачал головой. — Я всё видел. Даже, как ваши руки светились, когда вы собирали позвонки. Я тогда подумал — показалось. Но нет. Теперь уверен — не показалось.

— И что же вы об этом думаете?

— Думаю, — он помолчал, глядя на Дылду, который пытался без помощи матери залезть на крыльцо, — Что вы не врёте. А всё вами сказанное — правда. И ещё, что я ничего не понимаю в том, как устроен мир. А прожил почти шестьдесят лет — и только сейчас начал догадываться, что языческие легенды не врали.

— Это нормально, — я хлопнул его по плечу. — Те, кто думает, что всё понимает, обычно понимают меньше всех.

— А вы?

— А я просто делаю, что умею. И учу вас делать то же самое. Остальное — не моя забота. Нет у меня времени на высокие размышления. Вы уж простите.

На пятый день Дылда уже сам, без всякой поддержки, прошёл от крыльца до калитки и обратно. Спина прямая, шаг почти уверенный, только чуток припадает на правую ногу — следствие долгого лежания, мышцы у него ещё не в тонусе.

— Завтра начнём зарядку, — объявил я ему, — Хоть и лёгкую, но регулярную. И через неделю ты забудешь, что с тобой было.

— А корсет? — спросил он.

— Корсет на стенку прибьёшь. Гвоздями. И с автографом, как договаривались. Не забудь.

Он улыбнулся — впервые за всё время широко и открыто.

— Спасибо, Сокол.

— Не благодари. Ты живой и здоровый — это главное. Остальное значения не имеет.

* * *

Если кто-то думает, что клубничный бизнес у жён закончился с приходом натуральных урожаев на садовых участках, то он ошибается. Как бы не так! Вопрос качества ещё никто не отменял! Собственно, как и размеров ягоды. А они нынче такие пошли, что пальцами одной руки не охватишь. Здоровенные! А запах… И на вкус хороши, даже по моему мнению, хоть я и не фанат ягод.

Понятное дело, что этот эксклюзив пошёл нарасхват, и даже цена покупателей не пугала. Такую ягоду, крупнющую и одна к одной, ещё попробуй найди!

К слову сказать, Свердловск — город с миллионом населения, всего лишь индустриальный центр Урала, но никак не сельского хозяйства. Некогда рабочим и инженерам ягодой заниматься. А бабки с дедами… Ну, так-то они тоже бывшие рабочие, а вовсе не агротехники. Им дай Бог что-то для личных нужд вырастить. Пусть и плохонькое, но своё ! Это важно!

Так что Танюшина клубника кроет и местную, и привозную, ровно так же, как белый концертный рояль в сравнении с пианино «Урал». Вроде бы по смыслу что-то близкое, но почувствуйте разницу во всём остальном.

И нет, это сравнение не я придумал. Куда мне… Его Зинаида Марковна преподнесла, со слов постоянного клиента, профессора из консерватории. Похоже, он изрядный гурман и толк знает не только в роялях, что я ей и высказал. Она смущённо подтвердила, что клубники он берёт много и часто, и наверняка не для себя одного, хотя и закоренелый холостяк. А ещё частенько снадобье, то, что для мужской силы, заказывает в приличных количествах. Порой по пять бутыльков сразу берёт.

Понятное дело, я тоже догадался о том, что холостяк живёт достаточно активной жизнью и студенток обучает не только музыке. Но где я, и где они — эти люди искусства! Богема же…

— Зинаида Марковна, матушка спросить велела, не согласитесь ли вы стать её свидетельницей на свадьбе. Она вас за близкую подругу считает, оттого и обратилась с этим вопросом. Понятное дело, что я озабочусь тем, чтобы вам комфортно всё было. Привезу и увезу, и устрою, как родную, — начал я уговаривать соседку, после того, как отвёз Дылду с его матушкой на вокзал.

— Ой, Сашенька! Какая приятная новость! И кого она там у тебя в лесу нашла? Неужели лесника — вдовца? — чисто по-женски порадовалась Зинаида, заодно подпустив в свой вопрос изрядную долю скепсиса и иронии.

— Мамин. Сергей Иосифович. В каком-то смысле он коллега вашего мужа, так как тоже врач, — ответил я честно.

— Погоди-ка, он что, полный однофамилец самого !

— Вы про что?

— Про главврача обкомовской больницы, про кого же ещё! — разгневанно припечатала меня соседка.

— А-а-а… — почесал я в затылке, — Не хочу вас расстраивать, ну да, про него и речь. Он ей предложение сделал, и они уже заявление в ЗАГС подали.

— О-бал-деть… — чётко разделила Марковна степень своего офигевания, — Так не бывает! Нет, такого просто не может быть!

— Бывает, как видите. Так что мне матушке сказать? Свадьба состоится ровно через две недели, в селе Афанасьевское. Я, согласно закона, им обоим временную прописку у себя оформил, как и положено всем честным советским гражданам, которые больше двух месяцев проживают на новом месте. Так будете свидетельницей?

— Буду! Ещё как буду! — загорелись глаза у жены стоматолога, когда она наконец-то поняла, какой шанс ей только что был предложен. Это же… Да, пожалуй он — входной билет в высшие слои общества!

Дай Бог, чтобы телефон соседей сегодня выдержал нескончаемую череду звонков…

Новостные ленты в СССР? Нет, не слышал про такие, а вот «сарафанное радио» вести разносило с изрядной скоростью, попросту говоря, крайне оперативно и они расходились в разные стороны, словно направления им указывали растопыренные пальцы рук! Во все стороны!

И как обычно, ради украшения новостей, к ним прилеплялись мелкие детали. На первый взгляд, практически незначительные. Чисто слухи. Одни утверждали, что я рак вылечил, другие ещё про пару заболеваний твердили, из тех, что считались неизлечимыми ранее. Понятное дело, что в такую дичь никто бы не поверил сходу, но… Во! Тут-то оно и вмешалось, это великое НО!

Все эти слухи были высказаны на фоне новости о свадьбе моей матушки и главврача обкомовской больницы, а это — совсем другой коленкор! Словно Печать Качества оказалась поставлена на все мои эликсиры!

Тут-то даже самые отъявленные скептики призадумались и решили не рисковать лишний раз с негативными речами. В том смысле, что не стоит плевать в колодец, из которого может и водицы придётся испить.

А потом ходоки из города потянулись. Сначала понемногу, по три — пять человек в день, и помогал я далеко не каждому, но не прошло и полмесяца, как поток вырос вдвое, и продолжал расти, не останавливаясь.

К концу июля одолели настолько, что хоть шлагбаум ставь с надписью, запрещающей проход и проезд на ведомственную территорию.

Мы эту идею меж собой обговорили, и шлагбаум таки поставили. Даже здоровенный амбарный замок туда повесили.

Помогло так себе. Горожане бросали машины и мотоциклы на дороге и последние полкилометра добирались пешком.

Честно сказать, я тогда понял, что со славой некоторый перебор вышел. Не успеваю я столько качественных снадобий изготовить, сколько их купить собираются. А халтура или что-то разбавленное — нет, не моё. Да и Ратибор запросто казнит за одно лишь такое отношение к травничеству!