Жене и матушке о том, что я встал в очередь на трёхкомнатную квартиру, которая примерно через год будет сдана, я рассказал вечером, после ужина.

— А где? А как? Какой этаж? Какая планировка? Кухня большая? — наперебой засыпали они меня градом вопросов, как только отошли от первого шока.

— Зачем тебе квартира в городе? — наконец-то услышал я от жены правильный вопрос.

— А вдруг ты у меня посреди зимы рожать надумаешь, — ответил я негромко, а там и вовсе наступила минута оглушительной тишины.

Потом матушка тихонько всхлипнула, а через пару минут и Таня её поддержала, даром что ведьма. Ну, ничего страшного. Слёзы радости — это не предмет для огорчений.

Когда мы вернулись к себе на участок, главврач уже заселился в одну из комнат моей лечебницы.

Как я от него узнал, он ближайшие два месяца будет числиться в отпуске. Мало того, что ему уже давно календарный положен, так он ещё и в прошлом году не отдыхал.

Как по мне — самое разумное решение. За пару месяцев точно выяснится, стоит или нет на его обучение время тратить.

— Ну что, Сергей Иосифович, готовы поверить в силу магии? — спросил я у него на следующее утро, когда мы пили кофе во дворе.

— Результаты уже поразительные, — признал он, — Желаете ещё чем-то удивить?

— Я Силы подкопил, пока ездил, — не стал я вдаваться в подробности, как именно это происходит, — Так что сегодня собираюсь провести серьёзный сеанс лечения, а завтра наш больной уже на костылях вовсю будет по двору гулять. И я очень надеюсь, что через пару дней они займут своё законное место на стене.

— Шутите?

— Ни в коей мере. Надеюсь, всё так и будет.

— Я смогу это увидеть? — недоверчиво спросил матёрый медицинский работник.

— Да. Это входит в часть вашего обучения.

— Что именно, я не понял?

— Вера. Вы же пока мне не доверяете полностью. Можете не отрицать, это по вам видно. А убеждать вас на словах… оно нам надо? Слова для того и придуманы, чтобы с их помощью всякое разное говорить, иногда и откровенную чушь или ложь. А мы с вами люди серьёзные. Верим только глазам, фактам и собственному опыту. Устраивает такой подход?

— Более чем, — кивнул мне врач, пристально за мной наблюдая, когда я ему всё это излагал.

— Вот и славно! Сеанс лечения у меня займёт пять — шесть минут. Я вам дам нашатырный спирт на всякий случай. Если я под конец вдруг потеряю сознание, то вы быстренько приведите меня в чувство, чтобы жена ничего не заметила — на сегодня это ваша главная задача.

— С чего бы вы его потеряли? — недоверчиво буркнул врач, — У вас румянец во все щёки.

— Увидите. Так что, идём? Я только нашатырку из аптечки прихвачу.

Жену пилота мне пришлось попросить выйти из комнаты, и занавески на окнах задёрнуть, чтобы не подсматривала, а то знаю я это женское любопытство. В комнате изрядно потемнело, так как занавески были плотные, а я пододвинул стул к кровати, где лежал вертолётчик.

— Закрой глаза и постарайся не двигаться. Даже дыши аккуратно. Больно не будет и это ненадолго, — предупредил я пилота, после чего положил руки ему чуть ниже коленей. Как раз на те места, где раньше всё было раздроблено на кусочки. Пара минут на установление Контакта, пара — на составление сложнейшего заклинания… и процесс пошёл!

Когда я убрал руки и откинулся на спинку стула, то сил хватило даже отрицательно помахать рукой, дав знать Мамину, что сегодня мы обойдёмся без обмороков и нашатыря.

— А с больным что? — спросил врач.

— Спит. Полегчало ему, и нешуточно. Ну, выходим на улицу. Жену его сами успокойте, а то я, как оратор, сейчас никакой, — попросил я врача.

В то, что он успокоит, я верил. Не одну сотню таких разговоров за свою долгую врачебную практику провёл. Опытный.

— Можно вашу руку? Пульс проверю, — попросил Мамин.

А мне что, я дал.

— Мда-а… И действительно… Брадикардия. Наполненность низкая. Полнейший упадок сил. Значит мне не показалось, — пробормотал он про себя.

— И что же вам показалось?

— У вас под самый конец руки засветились. Едва заметно, но в комнате темно было и я увидел.

— «Хороший знак! — оживился Ратибор, который вроде собирался отдыхать после сеанса, — Твой ученик видит магию»!

— Поздравляю! То, что вы видели вообще-то человеческому зрению недоступно. Это я вам, как доктор доктору уверенно заявляю, — зажмурился я от яркого Солнца, когда мы вышли на крыльцо.

Танюша, как чувствовала, что она мне нужна. Пришла с запотевшей баклагой кваса и молча размяла мне плечи, чуть-чуть делясь Силой. Я лишь щекой потёрся об её руку, поблагодарив. Да, вот так мы друг друга понимаем. Порой даже без слов.

А там и Мамин вскоре подошёл, закончив общение с супругой пилота.

— Что дальше делаем, Александр Сергеевич? — налил он себе кваса, правильно истолковав мой жест.

— Пожалуй, вы сегодня побудете моим водителем. Нужно в одно место съездить, недалеко. Посмотрим, как вас Лес примет.

К Дубу мы выехали минут через десять. Тут и впрямь недалеко до него.

— Просто обнимите дерево, как я, и мысленно попросите его поделиться с вами Силой, — посоветовал я медику, уходя на подзарядку.

Мне хватило пятнадцати минут, чтобы ожить. Дальше Силу из дерева тянуть не стал — совесть не позволила. Ничего, верну должок как-нибудь, возвращаясь из Свердловска. Я дорогой всегда заряжаюсь обильно, после того, как второй контур заимел.

— Сергей Иосифович, как впечатления? — спросил я, когда мы поехали домой.

— Сначала посмеялся сам над собой, представив, как глупо я выгляжу, если со стороны посмотреть, а потом вдруг почувствовал… даже не знаю, как описать! Сейчас ощущения такие, словно я лет на пять помолодел! Да и вы, как вижу, уже на здоровье не жалуетесь. Расскажете, что это было?

— Всего лишь сила Леса. Так-то она везде, но лично у меня с этим Дубом особые отношения, — не стал я вдаваться в подробности, — Теперь, похоже, он и вас принял. Главное, не забывайте долги возвращать. Лес поделился с вами Силой, и вы с ним потом делитесь.

— Через дуб?

— По моим ощущениям вам лиственница может подойти. Есть у меня одна на примете, и совсем не так далеко от дома. Попробую вас с ней познакомить.

С лиственницей я и сам во время утренних пробежек иногда «общаюсь». Поток Силы от неё раза в три меньше, чем от Дуба, но врачу на первое время самое то.

А у меня Ратибор начал ворчать в голове. Вишь чо, не устраивает его, что я из Травника нынче в Целители переметнулся. Мысленно успокоил наставника, объяснив, что это был исключительный случай, связанный с долгом жизни. Вроде притих, но перед этим напомнил, какие именно новые травы он ждёт от меня в ближайшее время.

Вроде бы и несложный вопрос, так как травок всего пять. Но две из них, пусть и не «краснокнижные», но близки к тому. Это майский ландыш и хохлатка плотная.

Около крупных городов их чуть ли не под ноль выкосили. Чисто, из-за красоты цветка. А зря. Тот же ландыш, в первом чтении, вполне может спасти от инфаркта, а хохлатка замечательно сработает, как обезболивающее при ушибах и ранениях. Понятное дело, не в том чистом виде, как их иногда применяют, а пройдя через руки Травника. Так-то оба растения ядовиты и подпускать к ним неумех не следует. Лишь навредят.

Где у нас растёт ландыш, я знаю. Недаром наставник обучил меня Лес видеть.

— Идём на заготовку трав. Будем собирать ландыш и готовить из него средство от инфарктов, — бросил я через плечо своему пожилому «ученику», когда мы приехали, — Одежда подходящая есть?

— Найдётся. Когда-то я знатным грибником был. Рыбалка и охота мне не зашли, а вот грибы…

— Встречаемся через пять минут во дворе, — не стал я дослушивать его истории, он и так чересчур расслабился.

В тайгу мы ушли после обеда Таня не дала раньше, сказав, что потом всё остынет.

Мамин шагал за мной, старательно ступая след в след, чтобы не вытаптывать лишнего. Я его за это молча похвалил — быстро учится, старый хирург.

— А далеко идти? — спросил он, когда мы миновали берёзовую рощу и углубились в ельник.

— С полчаса, если не спешить. Место там хорошее, ландыш сплошным ковром стелется. Я его ещё прошлой осенью приметил, когда белые грибы собирал. Тогда и решил — весной вернусь.

Лес встретил нас тишиной. Птицы ещё не распелись вовсю, только где-то вдалеке дятел долбил своё, и ветер едва шевелил прошлогоднюю листву под ногами. Влажно пахло прелью, оттаявшей землёй и первой молодой зеленью, которая пробивалась из-под серого покрывала.

— Александр Сергеевич, — вдруг окликнул меня Мамин, — А здесь медведи водятся?

— Водятся, — не оборачиваясь, ответил я. — А вы боитесь?

— Не то чтобы боюсь… но уважаю. В своё время на Камчатке практику проходил — насмотрелся на последствия встреч с хозяином тайги.

— Правильно делаете, что уважаете. Я к ним в лесу тоже с почтением, — я оглянулся на него через плечо, — Только без нужды они не нападают. Сами знаете.

Дальше шли молча. Я прислушивался к Лесу — он сегодня был спокойный, добрый. Даже птицы, казалось, затихли не от страха, а от утренней истомы. Но метров через двести я вдруг ощутил знакомое присутствие. Большое, тяжёлое, но не враждебное.

— Стойте, — я поднял руку, останавливая Мамина. — Не двигайтесь. И не дышите громко.

— Что там? — одними губами спросил он.

— Гостья.

Из-за старой корявой лиственницы, шагах в тридцати от нас, вышла медведица. Матёрая, тёмно-бурая, с белым пятном на груди — я её сразу узнал. Машка. Жила она в этих краях уже лет десять, если не больше. Зимой спала где-то неподалёку, а весной выходила кормиться. Я её пару раз видел издали, и один раз — совсем близко, когда она с годовалым пестуном у ручья рыбу ловила. Тогда я тихо ушёл, и она меня не тронула. Потому что у каждой твари в Лесу своя правда, и человек с ружьём — это одна история, а человек с пустыми руками и спокойным сердцем — совсем другая.

Машка остановилась. Подняла морду, потянула носом воздух. Увидела нас. Замерла.

— «Не двигайся, — тихо сказал Ратибор. — И говори. Только спокойно».

Мамин, чувствую, дышит через раз. Сердце у него, наверное, ломится из груди. А я стою, смотрю медведице в глаза и говорю:

— Здравствуй, Машка. Не бойся, мы свои. Идём травы собирать, для людей больных. Тебя не тронем. Ты иди своей дорогой, мы — своей.

Она моргнула. Опустила голову, понюхала землю. Переступила с лапы на лапу — тяжело так, по-хозяйски.

— Там, в овражке, прошлогодняя брусника оставалась, — продолжал я тем же ровным голосом. — Мы её не берём, она для вас, для лесных. Так что не волнуйся. Ступай.

Медведица встряхнулась — шкура волной пошла. Потом развернулась и не спеша, вразвалочку, побрела прочь, в глубину ельника. Только едва слышнй хруст валежника под лапами — и стихло.

— Ах тыж, батюшки… — выдохнул Мамин, когда я опустил руку. — Она… она же вас поняла?

— Похоже на то, — пожал я плечами, хотя внутри всё дрожало от выброса адреналина. — Мы с ней старые знакомые. Не близкие, но друг друга уважаем.

— Невероятно, — он провёл ладонью по лицу, вытирая пот. — Я про такое только в книгах читал. Чтобы зверь с человеком…

— Лес, Сергей Иосифович, — перебил я, — Он умнее нас с вами. Там, где нет злобы и страха, всегда договориться можно. Пойдёмте дальше, а то мы и так задержались.

Ландышевая поляна открылась внезапно. Только что шли по тёмному ельнику — и вдруг вывалились на свет, где под молодыми осинками стелился зелёный ковёр из пожухлых листьев, а между ними уже выбросились вверх тонкие цветоносы с тугими белыми бутонами. Ещё не распустившимися, но уже пахнущими — той самой весенней горечью, которую я ждал целый год.

— Вот, — я опустился на корточки, провёл рукой по листьям, — Берём ножницы и режем. Не больше трети с каждой куртины. Сам цветонос — почти под корень. Листья не трогаем, они силу для следующего года собирают.

— Понял, — кивнул Мамин и, достав из кармана небольшие садовые ножницы, выданные ему перед походом, аккуратно срезал первый стебель.

Мы работали молча, сосредоточенно. Я следил, чтобы ученик не обрывал лишнего, и заодно присматривался к нему — как держит инструмент, как наклоняется, как дышит. Оказалось — терпеливый. Не лезет поперёк, не торопится, делает всё, как сказано.

— «Из него будет толк, — нехотя признал Ратибор. — Если доживёт, конечно. Возраст всё-таки».

— Доживёт, — мысленно ответил я, срезая очередной цветонос. — Мы его ещё раз десять — двадцать на лиственницу сводим — он всех своих сверстников переживёт.

— «Ты тоже не молодой, — хмыкнул наставник. — Так что не зарекайся».

Я не стал спорить. Солнце поднималось выше, в лесу становилось светлей, и где-то вдалеке уже заливалась пеночка — тревожно, часто, будто торопилась рассказать всем новость. О том, что старый хирург и бывший военный стоят на коленях посреди лесной поляны и собирают ландыши, а где-то рядом бродит медведица, которая никого не трогает. И это, наверное, и есть то самое счастье, за которым не надо ехать в город или покупать билет на самолёт, чтобы увидеть его в дальних странах. Оно же здесь живёт. У нас в лесу.

* * *

Как я и обещал, пилот уже на следующий день вовсю пошёл костылить двор и огород, а ещё через день сдал костыли, и начал передвигаться на своих двоих, пусть пока и неуверенно.

Его супруга сияла от восторга, впрочем, как и он сам.

А я что… Я ничего! Ещё дня три за ним присмотрю, пару — тройку эликсиров примет — и свободен! Нечего мне тут комнаты зря занимать! Они для больных, а не для здоровых.

Что собственно я ему и высказал, и тут он с женой мне в ноги бухнулся с поклонами.

— Э-э, а вот это лишнее! Встаньте немедленно! — подал я в команду чуток Силы, и оба подскочили, как кузнечики.

Главврач за всем этим нежданным представлением наблюдал со стороны, открыв рот. Собственно, и жёны, моя и Васькина, успели посмотреть, так как у них по летнему времени двери в теплице распахнуты.

— Я снова смогу летать? — с надеждой поинтересовался у меня пилот.

— Попробуй через месяц врачебную комиссию пройти. Если трудности с назначением на неё возникнут, обращайся. Поможем, — мельком глянул я на Мамина, и тот кивнул, подтверждая, — Но сразу говорю, всё теперь от тебя зависит. Комплекс дополнительных упражнений я тебе покажу, хотя после военного училища ты и так не хуже меня его основы знаешь. Но и мои пригодятся!

— Никогда бы не подумал, что та муштра способна хоть чем-то была помочь! — искренне высказался пилот.

— Зря. Это только кажется, что все эти упражнения выдуманы ради издевательства над курсантами, а на самом деле — они концентрированный опыт предков! Начиная ещё с тех времён, когда они в борьбе с татаро-монголами военного опыта набирались.

Столь глубокий исторический посыл вертолётчика впечатлил, но до конца он мне не поверил. Пришлось рассказывать.

Похоже, он никогда не задумывался над тем, сколько веков провела Русь под татаро-монгольским Игом. Историки считают, что это был срок в двести тридцать восемь лет.

Все эти годы Русь платила захватчикам дань, а они, по «праву завоевателя», периодически объезжали владения, её собирая. Когда полусотня, а то и сотня сборщиков дани останавливалась на ночь в деревеньке на двадцать — тридцать домов, то сборщики дани за ночь там не по разу успевали отыметь всех «от мала до велика», как утверждают старинные хроники. Пусть про такую пикантную подробность История и умалчивает. Но было же… Прямо на глазах мужчин их матерей, жён, сестёр и даже совсем мелюзгу татары имели, кто куда захочет, пинками, затрещинами и увесистыми шлепками по причинному месту принуждая всех вставать в нужные им, пусть и непотребные позы. Потом сами над этим же и глумились, порой становясь в очередь.

Всю эту посконную историческую правду я и донёс до него.

Пилот перевёл эту историческую справку на себя, и у него глаз кровью налился. Жену он любит. Никому не отдаст!

— Теперь понимаешь теперь, что эти упражнения, не издевательство, а всего лишь возможность защитить себя, своих сестёр и других женщин, включая мать!

— Ещё как понимаю! Спасибо, Сокол! Буду теперь вдвое стараться!

— Это от тебя и нужно, пусть и не вдвое. Но комиссия должна будет признать тебя готовым к полётам! И тут всё от тебя зависит.

— Чо, правда⁈ — выдал он себя типичным уральским акцентом.

Так-то, я его ни о чём не спрашивал, памятуя про секретность, доведённую у «афганцев» до абсурда.

— Стал бы я на тебя столько времени и сил тратить, если это было бы не так! — добавил я ему в мотивацию капельку той Веры, которой порой не хватает, чтобы прыгнуть выше головы.