Снадобье от рака я завёз своей пациентке сам, предварительно с ней созвонившись.

Что могу сказать — выглядит она заметно лучше, чем в нашу первую встречу.

— Вижу, дело пошло! — порадовался я после взаимных приветствий.

— Ещё как пошло! Я прямо ожила! — не стала она скрывать радость, — Врачи в шоке! Требуют от меня рассказать, что и как я делаю, но я пока вас не выдаю. Говорю лишь, что лечусь по старорусским рецептам. То есть, почти не вру, не так ли? — хохотнула она.

О, уже и весёлость появилась. Точно на поправку идёт.

— Нам с вами предстоит второй этап. И он будет чуть серьёзней первого, — не допустил я легкомыслия в вопросе её лечения, отчего улыбку на лице пациентки, как ветром сдуло, — Всё строго по часам и по дозам! Никаких отклонений! Следующая партия снадобий уже более сильная и принимать всё нужно будет буквально по минутам!

— Вы хотите сказать, что рак можно вылечить? — не поверила она.

— Не стану вас заранее обнадёживать, но давайте посмотрим, что получится после второго этапа лечения. Так уже можно будет делать какие-то прогнозы.

— Вы — волшебник⁈

— Я не волшебник. Я только учусь, — свёл я её серьёзный вопрос на шутку, которая понятна любому советскому человеку, не раз посмотревшему «Золушку».

— Жаль, я уже готова была поверить в волшебство, — кивнула она.

— И верьте. Больше половины наших болезней от нервов и неверия в свои силы. Ну, или в волшебство.

— А вы сам верующий?

— Ни да, ни нет, — честно признался я.

— Разве так бывает?

— Ещё как бывает. Своими глазами видел, как политработники, коммунисты со стажем, истово молились, попав под серьёзный миномётный налёт. Собственно, текст молитвы «Спаси и сохрани» у нас все знали, благо он прост.

— И как, помогало?

— Иногда иначе, как чудом, звено ударных вертолётов и не назвать. Опоздай они на несколько минут, нас бы всех там положили, — поделился я с ней яркими афганскими воспоминаниями.

— Может и мне в церковь сходить? — всерьёз задумалась старая коммунистка, хоть я и пробовал свести всё к шутке.

* * *

Лютые «крещенские морозы», как их назвала жёна, начались во второй половине января.

По ночам, так под минус сорок, если градусник не врёт. Днём отпускало до двадцати восьми — тридцати. Один чёрт — холодно!

Воду с трактора мы обычно на ночь сливаем, заливая поутру горячую, а тут ещё и смазку в мостах пришлось греть. А куда деваться? Корма и соль нужно вывозить, иначе не переживут лесные обитатели такого холода.

Если что, к тракторному прицепу у нас на всякий случай две пары охотничьих лыж приторочено — в качестве спасательной шлюпки выступят, позволив нам вернуться домой в добром здравии, случись что с трактором.

Пока очень сильно выручают стога на лесных полянах. Там, где они есть, зверьё даже из кормушек не всё подъедает. Не голодные. И это — здорово!

Я стоял на крыльце, кутаясь в тулуп, и смотрел, как мой помощник возится с трактором. Василий, натянув ушанку на самые глаза, копался в моторе, проверяя, не схватилась ли солярка парафином. В такую стужу соляра — барыня капризная, без антигеля — ни шагу. У нас вместо него — авиационный керосин.

Татьяна вышла следом, сунула мне в руку кружку с горячим чаем — дымящуюся, обжигающую пальцы даже через перчатки. Специально их надел, а не рукавицы, чтобы Ваське помогать.

— На дальний кордон сегодня поедете? — спросила она, кивая в сторону леса.

— Надо, — ответил я, отхлёбывая. — Там стожок под снегом уже третью неделю лежит. Если не докинем корма в кормушки, косули начнут к людям тянуться — а это для них верная погибель. Собаки порвут, либо браконьеры подстрелят.

Кстати, Ратибор вчера ворчал, что волки уже у оврага ходят. Близко к нам.

— И пусть ходят. Они санитары. Слабых и больных выбьют — стаду только легче станет. Главное, чтобы корма хватило на всех, тогда и волки не страшны. Сытого зверя даже стая не сразу догонит и возьмёт, — ответил я ему.

Василий наконец-то выпрямился, хлопнул дверцей трактора.

— Завожу, — крикнул он. — Прогревать буду.

Он дёрнул шнур пускача. Стартер завыл, трактор чихнул, чихнул ещё раз — и схватил. Сначала из стартера валил густой сизый дым, оседающий тут же на снегу маслянистыми точками, а там и дизелёк подхватил.

Спустя пару минут движок рычал уже ровно, уверенно. Хорошая машина.

Пока он грелся, я смотрел в бинокль на опушку, что на горе. Там, между берёзами, виднелись две кормушки — под навесом из горбыля, набитые свежим сеном и зерном. Вчера с утра я сам туда зерно подкладывал, и уже через час видел следы — лосиные, тяжелые, вразброд. Рогачи приходили. Значит, живут и кормятся.

За околицей, у старого сосняка, мы встретили целое стадо. Косуль двенадцать, не меньше. Они паслись на закраинах поля, подгребая снег копытцами до пожухлой травы. Увидели трактор, но не побежали — только навострили уши, замерли. Привыкли уже. Зимой техника для них не опаснее сугроба.

Василий сбавил газ, чтобы не сильно пугать стадо звуком.

— Вон на того погляди, — показал я на красавца с маленькими рожками, — Смотри, как ему бока надуло. Не иначе, кукурузу нашёл.

— А ты полюбуйся на этих двух годовалых — близнецы, похоже, Но крупненькие какие, — кивнул Василий. — Подрастут — вожаком кто-то из них станет, — выступил он в роли пророка.

Я же подумал о весне. О том, как растает снег и набухнут почки. Начнётся отёл — и на каждую косулю, на каждого лося сыщется своё место, где они смогут принести потомство.

Участок наш — не охотничье угодье в обычном смысле. Мы здесь не для того, чтобы стрелять. Мы здесь, чтобы зверю было где жить. И он не скитался по чужим краям, и не травился химией с полей.

Этим морозным утром, глядя на сытое, спокойное стадо косуль, я понимал — всё было не зря. Ни зори, когда мы вставали затемно, чтобы разбросать сено, дабы не прело. Ни ночи, когда Василий чинил дотемна разбитый прицеп. Равно, как и Ратиборовы бурчания про то, что я трачу силы на скотину, а не на магию.

Магия магией, а земля — она важнее. И всё, что на ней живёт, требует заботы. Нет, не жалости — заботы.

Вечером, вернувшись домой, я налил себе сто грамм «для сугреву». Редкое дело! Татьяна возилась у печи, разогревая ужин.

— Много сена положили? — спросила она.

— Три прицепа увезли. Осталось ещё пять раскидать, но их мы подальше повезём, когда трассу пробьём через Глухой лог. Там волков не будет, тихо.

— А кормов хватит до апреля?

— Должно хватить, — я отхлебнул из кружки, поморщился — обжигает. — Если ещё пару раз подкинем — точно хватит. А там и первая трава полезет.

Я смотрел на пламя в печи, мелькающее в дырочках дверцы, и думал о своём.

О том, как весной начнут появляться на свет маленькие косулята, оранжево-рыжие, в белых крапинках, ещё не умеющие стоять на ногах.

Как лосихи выведут лосят на солнце.

Лес оживёт. Наполнится голосами и движением.

И мы будем здесь. Будем смотреть, как он живёт.

А Ратибор пусть ворчит. Работа у него такая — быть наставником. Но если что — его вроде всё устраивает. Ну, кроме того, что я не восемнадцать часов в день занимаюсь развитием своего магического конструкта. Но тут мы нашли компромисс, подогнав его хотелки под мои служебные требования.

— Весной, — сказал я Татьяне, — Знаешь, чего сделаю? Пару вольер на две головы каждая, состряпаю. На случай, если найдутся потеряшки, пока их мамка не очухается, или когда совсем беспомощного кого принесу. Ты за ними смотреть будешь.

— Я с кем угодно слажу, — усмехнулась жена, с этаким превосходством. — Даже с тобой.

Я только хмыкнул в ответ. С этим — да, не поспоришь.

Как говорил незабвенный Остап Бендер — это «медицинский факт», который к тому же юридически заверен соответствующими записями в наших паспортах.

* * *

Воспользовавшись оттепелью, которая после холодов наступила, мы с Таней сгоняли в Свердловск.

Так-то, ездить на новенькой машине в трескучие морозы за тридцать, убивая напрочь амортизаторы, не слишком хотелось, а вот в минус десять — вполне.

Итак, что у нас в городе?

Если кратко, то у моей пациентки с раком всё хорошо, если не лучше того.

Зинаида Марковна почти на две с половиной тысячи наторговала, а тут мы ей ещё три ящика подвезли.

И матушка заметно помолодела на вид.

Дома меня дожидалась пара писем из Афгана, одно, понятное дело, про партию очередных зелий, а второе из Ташкента, из госпиталя. Вовка Усольцев на мину — «лягушку» наступил, и пусть перед тем, как его с неё сдёрнуть, его упаковали во что только можно, но прилетело ему серьёзно.

Бывает. Буду лечить. О чём в ответ и написал.

Нет там ничего такого, с чем бы мы с Ратибором не справились, пусть и не вдруг. Выходим!

Вон, один уже излеченный Казанова скоро в деревенские легенды зайдёт, если сплетни не врут! Судя по слухам — он ещё в прошлом месяце оставил далеко позади рекорды снабженца — «троедворца» и не собирается останавливаться на достигнутом.

Мне об этом доложила Таня с этаким негодованием, и не совсем поняла, когда я в голос заржал.

Не, ну а чо⁈ Дорвался боец! Как я понимаю, несовершеннолетних среди им обслуживаемого контингента нет, там скорей наоборот, все дамы слегка увядшие, и им оно только в радость! Вот и пусть молодость вспомнят! Хоть и сумел это вполне мягко изложить, щепетильно подбирая каждое слово, но Танюша так и осталась при своём мнении. Ну и пусть. Она у меня умненькая, и умеет к моим словам прислушиваться. Глядишь, и согласиться со мной, пусть и не на словах, а внутренне.

А меня нежданно — негаданно в Свердловске сумел вычислить по домашнему телефону товарищ Никифоров. Причём, точно помню, что я его ему не давал.

— Александр Сергеевич, разговор у меня к вам есть. Серьёзный и не по телефону.

— Кафе «Пингвин» от вас в двух шагах. Я там буду минут через двадцать, — уведомил я его, искренне надеясь, что партработник в состоянии пройти ногами метров триста. Там от обкома партии до кафе вряд ли больше наберётся.

По зимнему времени в «Пингвине» было пустовато. Оно и понятно. Кому посреди зимы взбредёт в голову мороженое поесть. Кстати, зря.

— Кофе глясе, — заказал я, выбрав один из пустующих столиков, и через окно увидел, как через улицу уже переходит мой будущий собеседник.

Уже интересно. Человек он непростой, и при должности. Неужели что-то непредвиденное случилось?

Впрочем, особо он ничего скрывать не стал. Всё стало понятно после первого же вопроса.

— Александр, а у вас есть какое-то снадобье от алкогольной зависимости?

Над ответом я думал добрую минуту, устроив с Ратибором целую конференцию. Так что мой ответ был выверен, хоть и не совсем правдив.

— Временное — да, есть. На неделю — другую, а чтобы совсем отучить — нет. Там уже нужно в мозги залазить, а я к такому пока не готов, — чуток стебаясь, преподнёс я ему этакую фантазийную версию своих умений.

— И ваше зелье будет работать анонимно?

— В каком смысле?

— Ну, выпил его человек и резко бухать перестал.

— А-а… понял. Без привязки — неделя, и то, под сомнением, смотря кто попадётся, а с привязкой — пожалуй на две — три можно рассчитывать. Но там и запрет сильней выйдет.

Так-то я уже давно понял, что от меня нужно обкомовскому партработнику — средство для их лидера Ельцина, который пьёт так, что даже у нас в лесу слышно. Нет, не ушами. Но слухи доходят.

Никифоров поёрзал на стуле, поправил галстук, который душил его, как удавка.

— «Привязка» — это что? К конкретному человеку?

— Объяснять долго. Скажу проще: если вы дадите это снадобье Петрову, а выпьет Иванов — эффекта не будет никакого. Ни плохого, ни хорошего. Пустая вода. Поэтому я должен видеть пациента, пусть мельком, и знать его полное имя. Причём то, которое ему при рождении дали, а не псевдоним для партсобраний, и иметь капельку его крови.

Никифоров побелел, потом покраснел. Он всё понял. Не дурак.

— Других вариантов нет?

— Есть. Не лечить. Или везти его ко мне, в лес. Там анонимность гарантирую — волки никому не расскажут.

Он тяжело вздохнул, взял ложку, помешал свой остывший кофе.

— Александр Сергеевич… это политический вопрос. Очень высокого уровня. Ваше имя будет… гм… упомянуто с благодарностью.

— Товарищ Никифоров, — я подался вперёд, понизил голос. — Политикой я не интересуюсь. После Афгана у меня выработался иммунитет на любую политическую демагогию. Хотите помочь человеку — называйте имя и привозите его на диагностику. Хотите играть в тайны — ищите другого дурака, ой, то есть врачевателя… Мои расценки вы знаете.

Он помолчал минуту. Потом встал, кивнул и вышел, даже не попрощавшись.

Я допил свой глясе, расплатился и поехал домой.

Ратибор внутри меня ворочался, недовольный.

— «Ты слишком резко. Он мог бы быть очень полезен».

— А я не хочу быть полезным таким, как он. Я хочу лечить людей, а не прислуживать начальникам. Разницу чувствуешь?

Наставник обиженно замолчал.

И правильно.

Потому что следующей весной, когда начнётся настоящая работа — роды у косуль, первые цветы, сбор трав для новых снадобий, — мне не нужны будут над головой ни обком и ни ЦК КПСС. Мне нужно будет небо, лес и вера в то, что я всё делаю правильно.

* * *

Пара парней — «афганцев» ко мне прибыла через неделю. Вовка Усольцев и Хома, из другого отделения. Его осколками гранатомёта зацепило, но кроме дыры в ляжке и пары мелких ран в боку и на плече, ничего серьёзного. Хому неплохо подлечили в госпитале и сейчас он просто сопровождал Соляна, который при ходьбе использовал костыли. Хома хотел попросту сдать мне боевого товарища с рук на руку, а потом к себе в Тюмень умотать, но я не позволил. Обоих двух на восстановление к себе привёз. Пусть поживут с недельку. Выхожу.

И всё нормально шло, но через два дня к моим воротам подъехал служебный УАЗ — 469 и начал требовательно сигналить. Я как раз натирал мазью ноги Соляна, и такая наглость меня взбесила.

— Хома, глянь кого там принесло? — попросил я сослуживца.

— Слушай, а УАЗ-то не простой! У нас на таких лишь самые важные «молчи-молчи» ездили. Крыша цельнометаллическая, фара — искатель и антенна соответствующая имеются, если что, — опытным глазом определил Хома принадлежность спецтехники, — «Буревестник», не иначе. КГБ к тебе в гости приехало, Сокол. Ты американский шпион? — весело осклабился он на нехитрую армейскую подначку.

— Албанский, блин! Знал же, что с партократами связываться не стоит, но дёрнул же чёрт!

— Слушай, а давай мы его спровадим? Я ещё с Афгана мечтал с такими поговорить! — заявил Хома, — Но там не судьба была, так хоть тут оторвусь!

— А сможешь?

— Обижаешь. Три курса юридического института за плечами!

— И как же ты в армию попал?

— Ну, на дочке проректора споткнулся, — спокойно этак объявил Лёха, — И пусть я там был в лучшем случае тридцать первым, но чести стать зятем этого урода не принял. Вот и загремел. Сокол! Давай мы поговорим, а? Скажем, тебя нет и всю душу из них вынем, как они из нас делали! Я смогу! Отпусти!

Отпустил.

Поковыляли два моих инвалида к воротам. Оба в «афганках», с орденами и медалями. Долго ли им было приодеться. Обучены. И пусть один всё ещё на костылях, но это уже временно. Опять же, в руках опытного бойца даже костыль может превратиться в грозное оружие. В том числе — в метательное.

Я незаметно открыл форточку в гостевом доме. Слух у меня отличный, а на улице — тишина.

— Кого там чёрт принёс? — первым, залихватски, начал Хома.

— Открывайте! КГБ СССР! — важно ответили ему из-за калитки.

— Ой, уже боюсь! — заржал Хома, берясь за засов, — Внимание, во двор заходим по одному. Удостоверения на входе предъявляем в развёрнутом виде! У кого их нет — остаются в машине!

— Вы что, сомневаетесь в моих словах? — подпустил «петуха» голос за калиткой, срываясь на визг.

— Так я вас не знаю. Конечно, сомневаюсь. Вокруг лес, а тут трое мужиков пытаются ворваться во двор. Поэтому — давайте всё делать по Закону! — сладко пропел Хома, а когда в руках двух сопровождающих удостоверений не увидел, то лишь молча захлопнул калитку перед их носом, задвинув засов, — Ну, и кто же ты такой, товарищ лейтенант Сидоров? Китайский шпион? Или американский?

— Да как вы смеете!

— Смею, и ещё как! На мне и на моём боевом друге подписок про секретность столько, что ни одной тыловой крысе не снилось! Или не знал? Знал же? Но приехал. Давай, лучше нам колись, а то контрразведчики из штаба Округа с тобой церемонится не станут. Говори, что хотел вызнать у двух секретоносителей!

— Мне Соколов нужен! — уже истерично воскликнул молоденький лейтенант.

— У-у-у, вот теперь ты точно попал, дружок! На нём одном подписок раза в два больше, чем на нас двоих. Кстати, а документики у тебя, кроме этого сомнительного удостоверения имеются? Ну, хоть какие-то, оправдывающие твоё вторжение на служебную территорию егерского хозяйства? — продолжил измываться недоделанный юрист, со всей въедливостью, присущему их племени.

Врать не стану, но мне кажется, что за воротами ржали, закрывая рот рукой. Больно уж звуки характерные слышаться.

Похоже, достал молодой и ранний, явно чей-то протеже, старослужащих своими амбициями и степенью важности.

— Вы не смеете меня задерживать! — вякнул лейтенант, справедливо оценив, что пока он будет судорожно свой пистолетик из кобуры вытаскивать, ему костылём по хлебалу не раз прилетит. А потом и пистолет отберут. И это — залёт! Тот, который потом долгие годы не смыть.

— А тебя кто-то задерживает? — притворно удивился Хома, — Давай, вали, откуда пришёл, и без представителя от контрразведки Округа больше не приезжай. Повтори, если понял, — добавил он градус глумления.

И лейтенант повторил. Два раза. Сначала у него плохо вышло — негромко и не чётко. Зато второй раз — как положено! Звонко и каждое слово понятно, как доклад на пионерской линейке!

— Свободен. Но Округ о твоём визите я извещу! — царским жестом отпустил Хома пересравшегося сотрудника КГБ, — Сбылась мечта! — влетел он в тот дом, где они жили, — Сколько раз я об этом мечтал! Я же был убедителен?

— И прав со всех сторон, — морально поддержал я его эйфорию.­