Товарищ Никифоров всё-таки сумел меня подловить в один из редких приездов в Свердловск. Матушка, добрая душа, подсказала ему, когда я приехать обещал, вот он и вызвонил меня вечером.

— Александр, заказ хочу сделать, — сразу перешёл он к делу, — Помните, о чём мы говорили? Вы тогда ещё сказали, что если без привязки, то лекарство неделю будет работать. Кстати, а как оно выглядит и как его принимать?

— Выглядит, как сироп. На вкус вполне приятное. Добавлять в стакан чая по столовой ложке, но без лимона, иначе он всё нейтрализует, — кратко изложил я ответы.

— Когда его можно будет получить?

— Вы хотели сказать — купить?

— Ну… да.

— А вам как много нужно?

— Допустим, порций тридцать.

— Угу, поллитра. Тридцать порций по двадцать пять, — начал я считать вслух, отчего товарищ на другом конце провода закашлялся, — Но вам скидка за опт, как постоянному клиенту! Цена та же, что и за ваш комплекс. Сделать могу дней за десять, не раньше. Больно уж там с изготовлением всё мудрено и травы редкие.

Припомнил я дату, когда Соляна в аэропорт повезу. Он у меня уже уверенно на своих двоих ходит, но ещё не бегает.

— Хм, а десять порций?

— Давайте я вам честно скажу, что на время изготовления это не повлияет, лишь расход вытяжек из трав уменьшит. Но тогда с оптовой скидкой вы пролетаете. Если десять, то все по двадцать пять. Мне что так, что этак больше недели придётся не спать, пока процесс идёт, оттого и дорого. Пробовали хоть раз неделю спать урывками, по тридцать — сорок минут? — постарался я донести серьёзность вопроса.

Конечно же вру, но вот как-то не вызывают у меня пьющие партийные товарищи чувства жалости. А деньги у них есть, и не малые. Так что пусть учатся своё здоровье ценить, хотя бы в рублях.

— Я минут через десять перезвоню, — не стал сам принимать решение Никифоров, видимо решив предварительно с кем-то созвониться и согласовать услышанное.

Было у меня недавно желание, конечно же, за исполнение которого я отдал бы снадобье бесплатно — как узаконить мою деятельность. И вроде, выхода на самый верх областного руководства могло хватить, но я же умный. Оттого и посоветовался сначала с Зинаидой Марковной, а та меня направила к Анатолию Аркадьевичу Файнштейну, юристу из юридической консультации Чкаловского района. И тот мне, за десять рублей и двадцать минут, детально всё разъяснил и по полочкам разложил. Оказывается, согласно паре Постановлений Правительства, продажа продукции, выращенной на приусадебных участках под определение частного предпринимательства никак не подпадает, равно, как и собранные в лесу грузди, которые бабушка засолила и вынесла на рынок на продажу. И если абстрагироваться от цен на мои снадобья, то с юридической точки зрения я ничем не отличаюсь от такой бабуленции, а мои снадобья, от её варенья из крыжовника или малины, как и банки маринованных опят. Кроме всего прочего юрист посоветовал мне в своей речи избегать таких слов, как лекарство, зелье, снадобье, и предложил их заменить другими. Например, сироп против похмелья, или витаминный травяной сбор и так далее. Вариантов десять мы с ним перебрали, чтобы и с другой стороны подстраховаться. Типа — ничего запретного я не делаю и в аптечное дело не вторгаюсь.

— «Аллилуйя!» — воскликнул я, мысленно ликуя, чем всполошил наставника, которому всё пришлось пересказывать заново.

Во, бывает же такое — всего-то двадцать минут поговоришь с умным человеком, и сам вдруг резко поумнеешь!

Товарищ Никифоров конечно же перезвонил и заказал всё-таки тридцать порций моего антипохмельного сиропа. И попробуй кто до меня докопайся. Ибо чем он, сиропчик, с такой формулировкой, отличается от всем знакомого капустного рассола? С юридической точки зрения — ничем! И это радует! А то что дорого… так это у некоторых товарищей лишние деньги ляжку жгут! Могли бы и рассолом обойтись…

* * *

Проводил Соляна, который мне на радостях в аэропорту чечётку исполнил, да так залихватски, что я даже позавидовал. Оказывается он в своё время два с половиной года ходил в ансамбль русских народных танцев, что при Дворце пионеров у них в городе создан. Вот и показал. Ноги-то помнят!

А оставленные им костыли я на стену в лечебнице повешу. На них уже стоит его автограф, с датами прибытия и убытия.

Вера! В лечении она много значит. Эффект плацебо* никто не отменял, а я к нему ещё и снадобья с мазями добавляю, которые реально работают получше многих современных лекарств

* Термином эффект плацебо называют улучшение самочувствия человека благодаря тому, что он верит в эффективность некоторого воздействия, в действительности нейтрального.

На городской адрес опять пришли письма. Целых три! Одно от моего ротного, который известил, что пользуясь оказией, посылает ко мне гонца за снадобьями, а два от бедолаг, что в госпиталях валяются. Парни, если что, мне почти незнакомы. Может и сталкивались по службе, но их фамилии и позывные мне ничего не сказали. Ладно, приедут — познакомимся поближе. Отказывать никому ни в чём не стал.

Товарищ Никифоров, выражая лицом муку, всё-таки купил у меня поллитра сиропа от похмелий.

Угу, за пятьсот рублей, если что, и я на радостях, и с деньгами в кармане, посетил Шарташский рынок. У меня двадцать третье февраля грядёт, пусть и не завтра, но до него я больше в город не поеду. Если что — этот праздник я всегда отмечаю, как собственный День рождения!

Так что накупил на рынке всяких вкусняшек и фруктов, которых в лесу днём с огнём не достать. Тех же мандаринов и гранатов целый ящик набрал!

Девушкам «Птичье молоко», шампанское и вишню на коньяке, а нам с Васькой пару бутылок армянского коньяка с изрядным обилием звёздочек. Разумеется, растворимый кофе, красная икра и пара головок голландского сыра, как и четыре палки Сервелата забыты не были, ну, и ещё там всякого, по мелочам. По два — три килограмма.

С последними покупками Зинаида Марковна помогла. У неё теперь такие связи, благодаря мне, что иной начальник из отдела торговли, что при горисполкоме, позавидует. Женская красота не только денег стоит, но и открывает многие двери на заднем крыльце магазинов. Но это большой секрет! Настолько большой, что приезжать пришлось, лишь когда стемнеет. Но я — парень выносливый! В том смысле, что за один раз в двух здоровенных хозяйственных сумках всё поднял и вынес, хотя ручки у них и трещали, грозя оторваться. Похоже, три кило халвы и два козинаков оказались лишними. Некоторый перегруз вышел. На всякий случай сумки в багажник грузил по одной, придерживая второй рукой за днище.

«Сироп от похмелья», как я его обозвал в телефонном разговоре с Никифоровым, чтобы не палиться, вроде выглядел не самым сложным в изготовлении, пока не вмешался Ратибор.

— «Имеет смысл улучшить зелье. И это улучшение тебе уже по силам», — известил он меня, и на этот раз, вовсе некстати. Я же уже обо всём договорился.

Собственно, это я ему и высказал.

— «Как я понял, будущий клиент — пьяница со стажем. Лёгкая версия снадобья на него может не подействовать, по крайней мере с первого и даже со второго раза. Нужна более серьёзная настойка. И ты её сделаешь!»

Если бы я не знал, что за этим пафосным заявлением мне предстоят муки, то без базара — тут же приложил бы копыта к черепу, но я чую подвох.

— И что перед этим предстоит? — задал я вполне уместный вопрос.

— «Ну-у-у… Печать поставим… она маленькая, ты даже не заметишь, как она встанет».

— А вот с этого места выкладывай всё и подробно! — очень строго и максимально серьёзно потребовал я в ответ.

Напрасно он долго вздыхал. Я был твёрд и мрачен, как вход в бомбоубежище для высшего командного состава.

Он и рассказал…

— 'Печать эта, — начал Ратибор медленно, подбирая слова, будто хирург скальпель, — Не на теле. На канале. Том, что идёт от печени к тонкой кишке.

— И что для этого нужно? — спросил я, уже зная, что ответ мне не понравится.

— «Кровь. Твоя. Не много, с горсть. Но брать её придётся не из вены, а из канала. Разница… существенная».

Я молчал. Таня возилась на кухне, гремела посудой, напевала что-то новогоднее. Не хотелось её пугать.

— Существенная — это какая?

— «Тебе будет больно. Очень. И всё пройдёт не быстро. Я буду держать канал открытым, а ты будешь туда кровь свою вливать. Пока печать не схватится. По времени — минут сорок, не меньше».

Я представил. Сорок минут, когда ты сам себя режешь изнутри, когда каждое движение Силы отдаётся в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Когда не закричать — потому что жена рядом. Не сжаться в комок — потому что процесс идёт.

— А без печати? Просто снадобье покрепче?

— «Не выйдет. Печень у твоего будущего клиента видавшая виды. Если не поставить блок, он через месяц снова начнёт. А через два — запьёт пуще прежнего. Ему не просто перекрыть надо, ему дыру заделать».

— Откуда такая забота? — не сдержал я усмешки. — Ты ж его в глаза не видел.

— «Видел, — тихо сказал Ратибор. — Через тебя. Когда ты с Никифоровым говорил, у тебя каналы открыты были. Я заглянул. Человек этот… он ещё что-то может. Для страны. А его водкой травят. Не по злому умыслу — по глупости. И по привычке».

Я закурил. Вышел на крыльцо, сел на ступеньку, вдохнул морозный воздух. Звёзды над головой — яркие, колючие, будто их тоже мороз прихватил. Воланд примостился рядом, ткнулся носом в ладонь.

— Ладно, — сказал я наконец. — Когда?

— «Завтра с утра. Таню отправь к Василию, Лене. Скажи, что будешь снадобье варить сложное, нельзя отвлекаться. Она поверит».

Поверит. Она всегда верит. И это — самое тяжелое.

Утро началось с чая. Таня глядела на меня внимательно, но вопросов не задавала. Только спросила:

— Опять?

— Опять, — кивнул я. — Снадобье. Сложное. Дня два провожусь. Ты к Лене сходи, помоги ей там, а я к вам приду сам, как освобожусь.

Она поцеловала меня в щёку, сухую, небритую, и ушла, забрав Лампу. Воланд остался со мной. Улёгся у порога магической комнаты — так мы называли бывшую кладовку, где я варил свои зелья, развешивал травы, где пахло полынью, зверобоем и чем-то ещё, чему названия нет на человеческом языке.

— «Раздевайся до пояса, — велел Ратибор. — Садись на табурет, спину держи ровно. Руки на колени, ладонями вверх. И не дёргайся».

Я сел. Спина — ровно. Руки — на колени. Закрыл глаза.

Сначала — холод. Не тот, что снаружи, а внутренний, из глубины позвоночника, будто кто-то открыл форточку в грудной клетке. Потом — покалывание. Тысячи маленьких иголочек в районе печени, справа, под рёбрами.

— «Открываю канал», — голос Ратибора был спокоен, даже скучен, будто он не магию творил, а картошку чистил.

И тут меня накрыло.

Сравнить это не с чем. Роды, говорят, больно. Перелом — больно. Зуб без наркоза — больно. Но это было другое. Это когда ты не знаешь, где именно болит, потому что болит всё. И внутри, и снаружи, и там, где тела вообще нет, только Сила, которую из тебя тянут, как жилы из мяса.

— «Не сжимайся, — услышал я сквозь шум в ушах. — Ты сейчас канал порвёшь, и начнётся внутреннее кровотечение. Расслабься. Дыши. Я знаю, больно, но ты не баба, ты воин».

Я попытался. Задышал — медленно, глубоко. Вдох — боль. Выдох — боль. Воланд тихо заскулил за дверью, царапнул когтями. Хорошая собака, чует, когда хозяину плохо.

Кровь пошла. Я её не видел, но чувствовал — горячую, густую, неохотно покидающую своё русло. Канал жадно пил, открывался шире, требовал ещё. И я давал. Потому что если остановиться — всё сначала. А второй раз я, может, и не выдержу.

Минуты тянулись, как часы. Пот заливал глаза, срывался с подбородка на грудь. Руки дрожали так, что я едва удерживал их на коленях. А Ратибор всё гнул своё:

— «Держи. Ещё немного. Печать почти готова. Видишь — схватывается? Края ровные, плотные, как на бумаге хорошей».

Я ничего не видел. Перед глазами плыли круги — жёлтые, красные, чёрные. Сознание ускользало, но наставник не давал провалиться. Каждый раз, когда я начинал заваливаться набок, он щипал меня Силой — не больно, но ощутимо, как ушат холодной воды за шиворот.

— «Всё, — сказал он внезапно. — Закрываю канал. Сиди, не двигайся. Пусть кровь успокоится».

Я открыл глаза. В магической комнате пахло железом — моим, кровяным. На груди, напротив печени, набухла ровная белая полоска — свежий рубец, которого утром не было.

— Что это? — спросил я хрипло.

— «Отпечаток печати, — ответил Ратибор. — Никуда не денется. Зато теперь ты можешь делать это снадобье. Настоящее. Которое пьяницу за хребтину возьмёт и не отпустит, пока тот не выздоровеет».

Я встал. Ноги слушались — с пятого раза. Натянул рубашку, вышел на кухню, налил кружку воды. Выпил залпом, вторую — медленнее. Воланд крутился у ног, негромко поскуливал, лизал мою ладонь.

— «Отдохни сегодня, — сказал Ратибор. — Завтра — к травам. Настойка будет готова через пять дней. Успеешь к сроку».

Я кивнул. Сходил к Тане: мол, всё в порядке, снадобье почти сварил, возвращайся. Потом лёг на диван, укрылся тулупом, и уснул — без снов, без видений, как убитый.

Проснулся от того, что жена гладила меня по голове и тихонько плакала.

— Зачем ты так, — шептала она. — Зачем ты себя не жалеешь?

— Снадобье, — прошептал я. — Сложное.

— Врёшь, — сказала она, — Я твою рубашку стирала. Она вся в крови была. Сверху чистая, а под мышками, на груди… Ты что с собой делал?

Я промолчал. Потому что врать ей — не умею. А правду сказать — значит, заставить её бояться каждую ночь, когда я лягу спать.

— Ничего, — сказал я наконец. — Просто Печать поставил. Она маленькая. Когда-нибудь и ты даже не заметишь, как она встанет.

И сам поразился своим словам. Теми же, что недавно мне говорил Ратибор. Очень хотелось верить, что они станут правдой, но я уже знал, что это не так.

А потом мы начали готовить Опохмелятор. И пусть это название далеко не соответствует его действию, зато оно юридически выверено. Так и назову. Мне неприятности с Законом не нужны! Нет на них времени.

— «Начинаем», — произнёс Ратибор, когда я переступил кладовки, которую превратил в свою лабораторию.

Голос у наставника был деловой, без тени вчерашней усталости. Будто и не было этих сорока минут, когда он из меня жилы тянул.

В кладовке я всё подготовил заранее. На столе — три ступки, две керамические, одна чугунная, тяжёлая, доставшаяся от прошлого хозяина. Рядом — банки и коробочки с травами, которые я перебирал ещё до поездки в город. На полке большая бутыль — почти дистиллят, вытопленный из снега.

Главный инструментарий — электроплитка с регулировкой температуры и литровая эмалированная кружка.

Печь у нас в доме сегодня топилась с утра и дров я не жалел.

Я нагнал тепла так, что даже в одной рубашке было жарко. Травы не любят холода, когда их варят. Или не варят, а как там Ратибор говорил — «выпаривают суть». Я так и не понял до конца разницы, но спорить с ним не стал. Его результаты говорят сам за себя.

— «Первым делом — зверобой. Не тот, что на лугу растёт, а лесной, узколистный. Ты его на прошлой неделе добывал, помнишь?»

Ещё бы. Помнил.

Встал затемно, прошёл километра три по насту, нашёл ту самую полянку у старого бора. Там зверобой стоял даже в декабре — высохший, но ещё сохранивший силу. Срезал верхушки ножницами. Долго сушил потом на печи, переворачивая их каждый час.

Я взял горсть сухой травы, начал растирать в чугунной ступке. Не торопясь, по кругу, пока не пошёл запах — горьковатый, с этакой ноткой мёда. Насыпал в эмалированную кружку, залил дистиллятом, поставил на водяную баню.

— «Теперь душница. Две щепотки. И бессмертник — половину. И не перепутай, бессмертник вон там, на второй полке в коричневой банке».

Нервничает наставник.

Я кивнул. Душница пахла яблоками — сладко, но не навязчиво. Бессмертник — сухостью и чем-то лекарственным. Я смешал всё в фарфоровой ступке, растёр, добавил в ту же кружку.

Вода на бане запарила. Пар поднялся, смешивая запахи, и комнату наполнило чем-то древним, пряным. Я помешал варево деревянной ложкой и убавил жар на электроплитке.

— «Сорок минут. Не больше, не меньше. И не открывай крышку, выпустишь пар — начнёшь всё сначала».

Сорок минут я сидел на табурете, глядя, как кружка пышет паром.

Воланд притих за дверью, только иногда вздыхал, будто тоже переживал.

Когда будильник прозвенел — я поставил механический, старый — снял кружку с бани, остудил в тазу с холодной водой. Процедил варево через марлю в стеклянную банку. Оставшийся жмых отжал руками — перчатки были, но я их снял, хотел чувствовать. Пальцы намокли, запах въедался в кожу, и даже после мыла потом не скоро вывтрится.

— «Теперь корень солодки, — сказал Ратибор. — Тёртый. Не порошок, а именно тёртый. Крупно. И девясил. По ложке каждого».

Солодку я заготовил ещё в ноябре — корни толстые, на срезе жёлтые. Девясил — от кашля, от хвори. Я добавил их в банку, залил дистиллятом — на этот раз холодным, — и убрал в тёмный угол на сутки.

Весь следующий день ушёл на смешивание и выпаривание. Я добавлял мёд — не растопленный, а тот, что стоял в сотах. Потом прополис — крошил ножом, бросал в горячий сироп, мешал, пока не растворится. Дальше пошли капли эфирного масла мяты — три капли, не больше, иначе перебьёт всё остальное.

И каждый раз, когда я вливал новый ингредиент, Ратибор командовал:

— «Читай. Вслух. То, что я говорил».

Я читал. Текст был древний, на языке, которого я не знал, но звуки выходили сами, будто кто-то другой водил моим языком. В горле першило, но я не останавливался. Потому что в середине второго дня я почувствовал — сироп ожил.

Он засветился. Не буквально, нет — на свету он оставался тёмным, как молодой чай. Но когда я закрывал глаза и проводил над банкой рукой, там, внутри, пульсировало что-то живое и в то же время родное. Моя Сила, замешанная на травах и времени.

— «Готово, — сказал Ратибор на исходе третьего дня. — Разливай».

Я взял бутылку из тёмного стекла, из-под импортного вина, которую специально сохранил. Сироп лился густо, отдавал мятой и ещё чем-то цветочным.

Из почти что литра вышло немного меньше — граммов семьсот пятьдесят, пожалуй. Испарения, потери, жмых, который выбросить жалко, но и использовать нельзя — он уже пустой, выжатый до последней капли. В итоге — бутылка и небольшой пузырёк.

— «Следующую партию, — сказал я себе, — сделаю больше. Запас карман не тянет».

Ратибор хмыкнул, но промолчал. Он знал: следующей партии, может, и не будет. Потому что клиент — штучный, а печать, что во мне теперь живёт, не для конвейера рассчитана. Она лишь движение магии в каналах ускоряет.

В последний день, когда сироп отстоялся, я закупорил тару пробками и залил их сургучом.

А там и Таня заглянула в дверь.

— Можно?

— Можно.

Она вошла, поёжилась — в комнате было холодно, я уже в этот день печь не топил, чтобы травы не пересушить. Осмотрела стол, бутылки. Потом посмотрела на меня.

— У тебя глаза красные. Ты не спал?

— Некогда было, — признался я.

И тут же пожалел, потому что её лицо дрогнуло.

— Ты себя угробишь, — тихо сказала она. — Для кого? Для какого-то…

— Для человека, — перебил я. — Которому без этого не выжить. Прости.

Она подошла, обняла, прижалась щекой к моей груди — аккуратно, стараясь не задеть белый рубец, который проступал даже сквозь рубашку.

— Болит?

— Уже нет.

— Не ври.

— Уже почти нет, — поправился я.

И обнял её в ответ.

Воланд, который всё это время лежал в коридоре, наконец встал, зевнул и потянулся. Удовлетворённый. Дело сделано.

Хозяин живой и невредимый.

Можно возвращаться на свой уютный коврик у дверей, где так замечательно прохладно и сквозь щели чувствуется запах леса.

Его собачья совесть была чиста.