Что такое восьмидесятые? Если мы задумаемся над этим вопросом, то многие (я не утверждаю, что все) в конце концов придут к мысли, что знают это десятилетие по популярной культуре. Главным образом американской. Это Стивен Кинг и Уильям Гибсон, Мадонна и Майкл Джексон, «Индиана Джонс» и «Назад в будущее», MTV и, может быть, «Частный детектив Магнум». А также мужские стрижки маллет. И раз уж речь зашла о стрижке маллет, то и рестлинг (рестлерам, как никому другому, шли эти формы волос, будоражащие эстетическое чувство любого, кому повезло увидеть восьмидесятые на хронологической дистанции). Это не исчерпывающий список символов десятилетия и вообще не список. Можно сказать, что условно это нарратив. Не исторический, но нарратив 1980-х в том виде, в котором он сложился у многих потребителей. Сегодня он воспроизводится средствами популярной культуры, например в сериале «Очень странные дела» или в фильме «Чудо-женщина: 1984». Но это лишь один из возможных нарративов репрезентации 1980-х, пусть и американизированных. Есть другие. Для более искушенных потребителей.
В 2011 году вышел долгожданный роман американского писателя Джеффри Евгенидиса «The Marriage Plot». На русский он был впервые переведен в 2012 году под, на мой взгляд, куда более удачным, нежели оригинальное, названием «А порою очень грустны»[186]. Роман этот вдруг возник здесь потому, что его действие происходит в США в начале 1980-х годов. Драма разворачивается в университете Брауна. Главная героиня, Мадлен, посещает курс «Семиотика 211» — семинар повышенной сложности, посвященный… Французской теории. Мадлен влюбляется в молодого человека по имени Леонард, и по стечению обстоятельств в рамках курса изучают «Фрагменты любовной речи» (1977) Ролана Барта, к слову изданные на русском издательством Ad Marginem[187]. Прочитав Барта, Мадлен решает, что Теория поможет «деконструировать» ее чувства, поскольку любовь всего лишь культурный конструкт. Проблема в том, что ее чувства не проходили, вопреки их деконструкции. Так Теория показала, что не работает на практике. Художественными средствами Евгенидис описывает ту атмосферу, в которой жили американские интеллектуалы 1980-х годов. Эта декада прошла для прослойки умных людей под тенью Теории. В книге, кроме Барта, регулярно возникают Жак Деррида и Умберто Эко. Для нас важно, что роман повествует о периоде расцвета Теории в ее семиотической фазе, пока Теория еще не перешла в свою острую фазу — фазу постструктурализма.
Давайте ненадолго перенесемся в 1992 год. В фильме Вуди Аллена «Мужья и жены», вышедшем в 1992-м, сам Аллен, играющий главную роль писателя и по совместительству университетского профессора, в начальной сцене громко сообщает супруге, что одна его талантливая студентка написала эссе на тему «Оральный секс в эпоху деконструкции» и там было очень много глубоких проникновений (в оригинале «insights»). Хотя «Мужья и жены» и не про 1980-е, попутно в фильме, как мы видим, зафиксировано увлечение американских интеллектуалов Французской теорией. В начале 1990-х годов Теория всё еще была в моде — как и стрижки маллет. Наверное, примеры появления Теории в популярной культуре можно множить, но даже эти два эпизода позволяют увидеть альтернативные восьмидесятые, отмеченные Теорией. Они же помогают нам предварительно ответить на вопрос, что такое Теория и почему Теория не равна философии.
Теория — это прежде всего продукт французской мысли, которую активно эксплуатировали в интеллектуальных кругах в США… главным образом литературоведы. Это простой и очень схематичный ответ на поставленный вопрос, но если обращаться к нюансам, то нужно будет раскрыть некоторые детали, потому что с Теорией не всё так просто. Сложный ответ на вопрос, что такое Теория, состоит в том, что Теория может пониматься в разных значениях, которые часто пересекаются друг с другом, но никогда не совпадают полностью.
Во-первых, есть существенные совпадения понятий «Критическая теория» (с которой, конечно, тоже не всё ясно) и «Теория». Например, Питер Осборн считает, что у критической теории есть две ветви — немецкая (Хоркхаймер, Адорно, Маркузе и т. д.) и французская (Фуко, Альтюссер, Бодрийяр и т. д.). Проблема в том, что этимологически критическая теория пуповиной связана с марксизмом. И когда Макс Хоркхаймер впервые использовал ее в Германии 1930-х годов, он хоть и не отождествлял ее с марксизмом, но явно давал понять о ее марксистских корнях[188]. Что касается французской версии, то «„критическая теория“ действительно функционировала в англо-американских академических кругах 1980-х годов лишь как имя разнородного собрания французских или написанных под французским влиянием теоретических работ — обозначение ряда мыслителей, отвечающих на общую ситуацию, но имеющих зачастую прямо противоположные интеллектуальные проекты»[189]. Можно было бы смело не называть то, что делали с французскими авторами в США, «критической теорией», если бы не одно «но». Итак: но.
Давайте возьмем, например, книгу 2004 года «Современные критические теоретики — от Лакана до Саида» под редакцией Джона Саймонса[190]. Из шестнадцати теоретиков, представленных в книге, тринадцать — французы. Лакан, Барт, Фуко, Альтюссер, Делёз/Гваттари, Деррида, Бодрияйр и т. д. И хотя многие из них так или иначе играли с марксизмом, марксистом по призванию оставался только один из названных авторов — Луи Альтюссер, придумавший, к слову, писать Теорию с большой буквы. А кто же те три счастливца, попавшие в компанию столь влиятельных французов? Из названия книги ясно, что это Эдвард Саид. Но также Юрген Хабермас и… Фредрик Джеймисон. Итак, можно сказать, что критическая теория — во всех ее ипостасях — и Теория не синонимичны, но часто пересекаются, а для некоторых являются одним.
Также нам надо развести понятия «постмодернизм» и «Теория». Хотя многих французов называли постмодернистами, далеко не все исследователи считают, что Фуко, Деррида и Бодрийяра можно хоть в каком-то виде причислить к постмодерну[191], что бы под ним ни подразумевалось. В целом американцы, чтобы не путаться в хронологии Теории, когда она вошла в «постструктуралистскую фазу», удачно придумали слово «постструктурализм». Вот что по этому поводу говорит Маккензи Уорк: «Этот термин обычно используется по отношению к французской мысли, или, по крайней мере, к мысли, вдохновленной французской мыслью, хотя он возник не во Франции, а в американской академии, как способ описания ныне влиятельных импортных идей (см. Hawkes, 1977), и остается термином, который французские мыслители находят мало применимым. Это широкий и неопределенный термин, который ни на секунду не следует воспринимать как обозначение общего проекта, объекта мысли или метода, разделяемого всеми мыслителями, объединенными под данным лейблом, как это часто подразумевается словами „-изм“. Возможно, прилагательное „постструктуралистский“ более полезно: хотя мы можем рассматривать структурализм как убедительный проект, на самом деле такого понятия, как постструктурализм, не существует, несмотря на то что есть довольно много направлений мысли, которые полезно считать постструктуралистскими. Вокруг много гитаристов, но бесполезно думать о них всех как о примерах чего-то, называемого гитаризмом»[192]. Франсуа Кюссе в своей работе использует три термина «французская теория», «постструктурализм» и «французский постмодернизм» (термин, который чаще всего используют противники данного «явления») как почти синонимичные[193].
На этом этапе осмысления Теории возникает следующая проблема. Если Теория — это французское влияние на американскую интеллектуальную жизнь с 1970-х годов, то продолжается ли оно по сей день? А если оно закончилось, то когда? Звезды Теории типа Жака Деррида и Жана Бодрийяра давно ушли из жизни. Пришел ли кто-то им на смену? На этот вопрос я отвечу еще один раз, когда буду рассматривать отношения Теории и Джеймисона, а пока обратимся за помощью к периодизации. Самым простым было бы периодизировать Теорию так: структурализм, постструктурализм, постпостструктурализм или что-то вроде того. Например, Колин Дэвис не боится трудностей относительно позиционирования Теории в ХХI веке и в книге 2003 года «После постструктурализма. Чтение, истории и теория» заново прочитывает Жан-Франсуа Лиотара, Эммануэля Левинаса, Луи Альтюссера и Юлию Кристеву, а затем обращается к дебатам о смерти Теории (которые мы вскоре обсудим). Дэвис считает, что Теория будет жить, потому что после постструктурализма наступает загробная жизнь постструктурализма[194].
Есть и другая стратегия продлить Теории жизнь после смерти постструктурализма. В 2004 году Майкл Пейн и Джон Шад выпустили книгу «Жизнь. После. Теории», в которой были представлены интервью с четырьмя на тот момент живыми Теоретиками: Жаком Деррида, Фрэнком Кермоудом, Торил Мой и Кристофером Норрисом[195]. Теоретики отвечают в том числе на вопрос, почему существует жизнь после Теории. В 2004 году, когда вышла книга, еще можно было обсуждать живую, но всё-таки стремительно стареющую Теорию — по крайней мере в лице ее аватаров, — но проблема не решалась: что было делать после того, как живые Теоретики станут мертвыми? И на этот вопрос поклонники Теории нашли удовлетворительный ответ. В более свежем сборнике статей «Мертвая теория. Деррида, смерть и загробная жизнь теории» авторы исследуют посмертную судьбу книг «Теоретиков» (Деррида, Делёз, Левинас) и актуальное состояние Теории[196].
Сколько существовала Теория, столько длилась и борьба с нею, а соответственно — и ее радостные похороны. Смерть Теории — тот редкий случай, когда для многих прощание с покойной было радостным, а часто — веселым. Теорию хоронили в зависимости от того, кто и что под ней понимал. Иногда это был и Фредрик Джеймисон, который отчасти привнес французский дискурс, пусть бы и марксистский, в литературную критику, но чаще это были французы, от которых многие литературоведы, когда постструтурализм состарился, изрядно устали. Поход против теории Колин Дэвис остроумно назвал «Теоретической войной»[197]. Например, в 2003 году марксистский литературный критик Терри Иглтон издал книгу «После теории»[198]. Будьте уверены, это не была первая книга с таким названием[199]. Это даже не была первая книга, в которой Иглтон нападал на Теорию. Так, в «Теории литературы: введение» он описал все варианты экспансии литературоведения (структурализм, постструктурализм, психоанализ, феминизм и т. д.), но не отказался от того, чтобы у литературы могла быть «нормальная теория». В одном из переизданий работы он вкратце изложил свою программу: «Как и все лучшие радикальные позиции, моя вполне традиционалистская. Я хочу призвать литературную критику вернуться от некоторых модных, недавно изобретенных способов мышления, которыми она соблазнилась — „литература“ как особый привилегированный объект, „стетическое“ как отдельная форма общественного порядка и так далее, — на древние тропы, в свое время ею покинутые. Несмотря на то что мой взгляд так реакционен, я вовсе не имею в виду, что мы должны возродить всю совокупность древних риторических терминов и заменить ею язык современной критики. В этом нет нужды, ведь есть достаточно концепций, содержащихся в теориях литературы и описанных в этой книге, чтобы позволить нам начать»[200]. Творчество Иглтона — и «После теории» не является исключением — стало малым вкладом в острую и длительную борьбу с Теорией.
В 2006 году Брайан Бойд написал рецензию на две книги — «Империя теории: антология инакомыслия» под редакцией Дафны Патай и Уилла Х. Коррала (2005) и «В поисках аргумента: критические встречи с новыми подходами к критике Шекспира и его современников» Ричарда Левина (2003). Его текст назывался красноречиво: «Теория мертва — типа зомби». Обзор написан бойко, хлестко, едко. И, конечно, против Теории. Бойд задавал тональность своего текста с самого начала: «Мы „после теории“? И если да, то где мы? Спустя семь лет после „Посттеории“ (1996) вышла книга „Чтение после теории“ (2002), а затем — „После теории“ (2003) [имеется в виду упоминаемая книга Иглтона. — А. П.]. Студенты, посвященные в тайны теории стареющей профессурой, уже не могут испытывать того рвения, которое сами учителя по большей части давно утратили. Руководители самой теории указывают на ее недостатки. Подобно королеве Анне, теория, безусловно, умерла. Или нет? В 1982 году Джонатан Каллер утверждал, что постструктуралистскую литературную теорию следует называть просто „теорией“, а теоретики должны играть „центральную роль“ в интеллектуальной жизни. То, что сейчас звучит высокомерно, в эпоху имперской экспансии „Теории“ казалось головокружительным. Но менее чем два десятилетия спустя можно было бы напечатать: „Всем известно, что, если вы хотите найти посмешище в местном кампусе, лучше всего обратиться на кафедру английского языка“»[201]. В цитате мы находим подтверждение многому из того, чтобы было сказано выше, например что Теория была неразрывно связана с литературой. Но главное, мы узнаем про книгу «Империя Теории», вышедшую в 2005 году, которой пока не касались.
Сборник «Империя теории: антология инакомыслия» состоял из сорока восьми статей, написанных за три десятилетия и собранных Дафной Патай и Уиллом Х. Корралом. Книга стала вехой в литературоведении, поскольку вмещала в себя весь критический пафос, направленный против Теории. При этом тексты, изданные в разное время, были довольно разношерстными. Как пишет литературовед и «сожитель Теории»[202] Винсент Б. Лейтч, авторы критиковали Теорию, защищали канон великих произведений и литературный анализ, отстаивали реалистическую теорию языка, основанную на здравом смысле, а также разоблачали политизацию литературоведения. Совокупность авторов, выступающих против Теории, Лейтч в итоге назвал «Антитеорией»[203]. Эта книга остается библией современных «антитеоретиков», которым, наверное, очень обидно носить такое прозвище.
В некотором смысле антитеория, как в итоге окрестили явление критики движения против Теории, играет на руку Теории. Джеффри Нилон считает, что Теория значительно продлила жизнь литературы. В тот момент, когда на первый план в академии вышли исследования медиа, исследования современной культуры и т. д., Теория придала литературе как аналоговой форме еще двадцать пять лет «дисциплинарной центрированности»[204]. К слову, сам Нилон немалую часть своего творчества посвятил французским теоретикам. Сегодня, как мы поняли, существует большое количество не только поклонников Теории, но и критиков антитеории. Они, например, объединились в сборнике «Что не так с Антитеорией?». В предисловии книги редактор Джеффри Р. Ди Лео написал: «…основные вопросы антитеории сегодня заключаются не в том, „мертва“ ли теория или что придет „после“ теории. Эти вопросы были de facto решены появлением новых, стойких форм антифундаментализма, которые открывают новые возможности и бросают вызовы академическим кругам. Теория не может умереть, как и философия, литература или риторика. В конечном счете недовольство антитеоретиков исходит не столько извне теории, сколько изнутри нее»[205]. В итоге антитеория стала частью современной литературной критики[206] — совсем не тот результат, который ожидали авторы, скептически относящиеся к Теории.
Также Теорию спасали за счет того, о чем я писал выше, — за счет периодизации. Например, авторы сборника «Теория после „Теории“» утверждают, что вполне себе живая Теория трансформировалась в соответствии с культурными и политическими вызовами времени. Авторы назвали новыми проявлениями Теории аффект, биополитику, биофилософию, эстетику, критику неолиберализма, исследования субалтерна, постколониальные исследования и т. д. Теоретиками были объявлены Агамбен, Бадью, Арендт, Делёз, Деррида, Мейясу и т. д. В общем, авторы «Теории после „Теории“» показали множество путей, которыми можно было выйти далеко рамки постструктурализма и продлить жизнь Теории, первые носители которой ушли в мир иной. Тем самым Теория в некотором смысле получила вечную жизнь — теперь Теорией может быть всё что угодно. Впрочем, в этом нет ничего нового. Теория всегда была всем чем угодно. Но что касается умершего или преодоленного постструктурализма, то нынешнее влияние, скажем, Жиля Делёза на англоязычную академию сложно переоценить. А точнее — невозможно. В одной только серии «Deleuze Connections» издательства Эдинбургского университета вышло тридцать три книги. Сюрприз: в этом же издательстве есть еще одна серия — «New Directions in Deleuze Studies», в которой вышло сорок книг. И снова сюрприз: издательство Эдинбургского университета выпускает журнал Deleuze and Guattari Studies. В настоящий момент выходят выпуски девятнадцатого тома. В скобках признаюсь, что издательство Эдинбургского университета — центр мирового делёзопечатания, но согласимся, что даже для центра — сделано немало. В общем, мертва Теория или нет, некоторые «Теоретики» до сих пор пользуются большим спросом среди англоязычной академии.
Настало время вернуться к Фредрику Джеймисону. Давайте посмотрим, что сделал для Теории он.