Как мы уже выяснили, Фредрик Джеймисон был одним из проводников Теории, что бы под ней ни подразумевалось, в американские университеты и даже за их пределы. Теперь, когда речь зашла об отношениях Теории и Джеймисона, нам необходимо сделать некоторые предварительные уточнения. Можно сказать, что в контексте Джеймисона мы должны говорить о трех пониманиях Теории. Первое и самое простое — исключительно французская мысль. Этот смысл слова Джеймисон сам в конце концов узаконил, выпустив книгу под названием «Годы Теории», посвященной только французам.
Второе понимание Теории, связанное с творчеством Джеймисона, может быть определено как синоним философии преимущественно для американской аудитории, хотя и не только. В книге «Годы Теории» Джеймисон прямо говорит, что Теория — это период в истории философии. Здесь мы могли бы провести аналогию с французскими мыслителями эпохи Просвещения, когда их было принято называть philosophes, будто они и только они представляли собой единственно возможный и верный вариант философии. Так и французские мыслители в США эпохи Теории были Theorists, как будто никакой иной теории не было и не могло быть. Отчасти замена Теории на философию — в том числе в контексте мысли Джеймисона — может восходить к важному предприятию Луи Альтюссера. Питер Осборн отмечает, что Альтюссер обозначил Теорией марксистскую философию, что позволило оставить термин «философия» для идеологических философий[207], то есть вообще для всех других философий. В сборнике «За Маркса» Альтюссер в свойственном ему стиле, который в соответствии с сегодняшним сленгом можно было бы определить как «душный», дал следующее определение Теории: «Мы будем называть Теорией (с большой буквы) общую теорию, то есть Теорию практики как таковой, которая разработана исходя из Теории существующих теоретических практик (наук), которые преобразуют в „знания“ (научные истины) идеологический продукт существующих „эмпирических“ практик (конкретной деятельности людей). Эта Теория есть материалистическая диалектика, которая едина с диалектическим материализмом»[208]. Признаем, слог у Альтюссера сложный, но сформулировано довольно здорово. Можно сказать: вполне Теоретически.
Теория, используемая Фредриком Джеймисоном, в том числе подразумевала и эту альтюссерианскую коннотацию. Однако — и, кажется, на это Джеймисон старался не обращать внимания, или же не мог обратить, поскольку находился внутри, — Теория в США усваивалась хорошо, а сопутствующий ей марксизм — не особенно, и «это сделало возможным ничем не сдерживаемое насыщение обширных трансдисциплинарных полей общетеоретическими категориями, конечный статус которых был неясен: будь то „текстуальность“ общей семиотики, „дискурсы“ фукианского историзма или „топографии“ метапсихологии Лакана»[209]. Но сам Джеймисон — и мы к этому вернемся — старался максимально марксизировать Теорию, перенимаемую американскими интеллектуалами. Впрочем, здесь мы можем вернуться к шутке из фильма Вуди Аллена. Джеймисон хотел, чтобы французских Теоретиков не покупали без марксизма[210], а в итоге получил «Оральный секс в эпоху деконструкции» — постструктурализм, очищенный от любого намека на марксизм. Результат любопытный, но явно не тот, который ожидался.
Наконец, третье понимание Теории — это Теория как проект и метод самого Фредрика Джеймисона. Второе и третье значения Теории отчасти близки, но не совпадают. В этом плане французская Теория поглощалась Джеймисоном как автором и теоретиком, и мы наблюдаем в действии, как она, по замечанию редактора книги «Годы Теории», «наряду со многими другими традициями — применяется в рамках его собственного весьма оригинального марксистского проекта»[211]. Майкл Хардт и Кэти Уикс говорят про «Теорию» Джеймисона примерно то же: «Открытость этой диалектической позиции проясняет, как Джеймисон может рассматривать область теории в целом. Отдельные разновидности теории и дисциплинарные специализации принимаются и располагаются диалектической рефлексией как множество позиций внутри или подходов к самой истории»[212]. Хотя по форме это высказывание сложное, смысл его предельно прост: Джеймисон брал всё, что ему было нужно: психоанализ и постструктурализм, кино и архитектуру, герменевтику и интерпретацию, постмодернизм и глобализацию и т. д. — и с помощью диалектической критики / марксизма сплавлял это в единый уникальный синтез всего. Такова была его собственная теория.
Теперь, сделав эти необходимые уточнения, мы можем двинуться дальше. Роберт Талли пишет про роль Джеймисона в распространении Теории так: «В тот момент, когда „теория“ начала проникать в крупные академические литературные журналы и университетские программы, критические вмешательства Джеймисона были своевременными и преобразующими. В своих трудах Джеймисон хладнокровно оценивал меняющиеся территории и терминологию, связанные с континентальной теорией, а также ее влияние на более традиционные формы литературной критики, одновременно энергично лоббируя приоритет марксистского подхода»[213]. Например, в «Тюрьме языка» Джеймисон рассуждал не только про русский формализм и французский структурализм, но и в марксистской перспективе рассматривал «лингвистический поворот» в критической теории, ставший возможным благодаря «Курсу общей лингвистики» Фердинанда де Соссюра[214]. Терри Иглтону, осуждавшему, как мы помним, засилье Теории в литературной критике, очень понравилось определение структурализма, данное Фредриком Джеймисоном, — это попытка «представить любое явление заново в терминах лингвистики»[215].
В 1980-е годы с Теорией была связана одна очень большая проблема, которая для Фредрика Джеймисона в тот момент была менее очевидной, чем для некоторых иных марксистов, например тех, что проживали не в США. То есть отчасти Джеймисон не видел проблемы потому, что жил и работал в Соединенных Штатах: проблемой, актуальной для европейцев, но не для американцев, был кризис марксизма. Всё в том же 1984 году Перри Андерсон, летописец западного марксизма, опубликовал свою очередную книгу «На путях исторического материализма». В ней он описал изменения, которые произошли с западным марксизмом с 1977 года, когда вышла его предшествующая работа «Размышления о западном марксизме»[216]. Новости были очень плохие. За семь прошедших между публикациями лет западный марксизм сдал позиции, перестав быть интеллектуальной модой, не говоря уже о политической силе. Андерсон сформулировал гипотезу, в соответствии с которой проводил свое исследование, следующим образом: «После длительного периода безраздельного культурного господства французский марксизм, греясь в лучах уже далекого отраженного престижа Освобождения, наконец столкнулся с интеллектуальным противником, способным дать ему бой и взять над ним верх. Победившим соперником был наступавший широким теоретическим фронтом структурализм, а затем и его постструктуралистические преемники. Кризис франко-итальянского марксизма — это результат не случайного спада, а сокрушительного поражения. Доказательство этого поражения, я бы добавил, состоит в триумфальном преобладании структуралистических и постструктуралистических идей и проблем там, где когда-то властвовали марксистские идеи и проблемы, а это по-настоящему „эпистемный“ сдвиг, под который Мишель Фуко пытался подвести теоретическую базу»[217].
Чем на поражение марксизма Теорией ответили марксисты? Достаточно вспомнить наиболее яркую и громкую реакцию. Шанталь Муфф и Эрнесто Лаклоу объявили вышедшего из моды Альтюссера менее важным, чем Фуко и Грамши, и заявили о том, что теперь являются постмарксистами[218]. Проблема, сформулированная Андерсоном, была менее острой для Джеймисона. Последний просто продолжил марксистскую апроприацию Теории, хотя это, как мы видели, было несколько безнадежным предприятием. Кроме Альтюссера, Джеймисон, например, интерпретировал Лакана[219]. А когда его попросили написать предисловие к английскому переводу «Состояния постмодерна» Жана-Франсуа Лиотара, он, приняв вызов, сообщил, что всё-таки есть один большой нарратив, которому мы всё еще доверяем, и этот нарратив — марксизм[220]. Эту партизанскую войну он вел и в следующем десятилетии. Там, где нельзя было марксизировать французского Теоретика, как например, Джеймисон сделал с Делёзом в тексте «Марксизм и дуализм у Делёза»[221], он вступал в острую полемику, как в случае с его ответом на «Призраки Маркса» Жака Деррида, озаглавленным «Украденное письмо Маркса»[222]. В итоге в «Годах Теории» Джеймисон признал то, что было очевидно десятилетия назад: последняя глава его книги посвящена «Теории после демарксификации».
Помимо того что Джеймисон был проводником и одновременно диалектическим критиком Теории, он также стал и ее носителем. После «Политического бессознательного» он вошел в канон Теории. В 1984 году Уильям К. Доулинг писал: «Как я уже говорил, мы переживаем бурный рост теории, и некоторые молодые теоретики демонстрируют признаки бурного развития, но Джеймисон пока единственный англоязычный автор, чьи работы сравнимы с работами французских постструктуралистов. Поэтому <…> его работа не нуждается в представлении»[223]. В 1984 году Джеймисону было пятьдесят лет, он написал всего пять книг, но уже стал автором, сравнимым с Фуко, который, напомним, умер в том же 1984 году. Спустя немногим больше двадцати лет, хотя и с другой коннотацией, эта точка зрения не просто была подтверждена, но скорее всё еще оставалась истинной: «В последующие годы такие фигуры, как Альтюссер, Фуко, Деррида, Лакан и Джеймисон (интеллектуальный „клиент Европы“, по словам его коллеги-марксиста Терри Иглтона), стали эталоном искусства литературного анализа»[224]. Наконец, мы можем сказать, что «Годы Теории» приобретают тонкий оттенок интеллектуальной эзотерической автобиографии — собственно, то, с чего начинался текст, то есть с концептуализации джеймисоновского творчества.
Негативные коннотации, представленные в цитате, свидетельствуют об очевидном. Теория была не только величайшим даром, но и проклятьем. Ничего удивительного, что некоторые из противников Теории нападали и на Джеймисона. Впрочем, хотя ему сильно доставалось, но всё же меньше, чем другим. Например, Джудит Батлер. Одним из важнейших пунктов критики, помимо необходимости чтить канон, был стиль. Вот отрывок из исповеди анонимного молодого преподавателя из американского университета конца 1990-х годов: «Я делюсь этой информацией не просто для того, чтобы „разоблачить“ глупость современного письма — плохих текстов и без того достаточно, так что появление еще одного мало что изменит, — а чтобы вы знали, в каком ужасе живут многие аспиранты и младшие преподаватели. В нынешнем кризисе заморозки найма и жесткого давления, чтобы получить постоянную должность, потребность в публикациях, пожалуй, острее, чем когда-либо прежде. Однако публикация в большинстве журналов означает использование жаргона, следование партийной линии (которая находится где-то левее белиберды) и цитирование завсегдатаев (Беньямина, Фуко, Деррида, Саида, Джеймисона, Батлер и т. д.). Я часто прихожу в ужас от собственных работ, но поскольку публикации способствует жаргон, а не содержание, поддаюсь пустословию»[225]. Здесь Джеймисон получил скорее за компанию, но это было следствием его Теоретической канонизации.
В целом письмо Джеймисона критиковали издавна. Например, теолог и активист Корнел Уэст еще в 1980-х опасался, что эллиптический, эклектичный, сочетающий случайные намеки на запутанные моменты диалектической теории со ссылками на современные фильмы и музыку стиль Джеймисона может не сработать в качестве мобилизирующей для социального протеста силы[226]. Позже, в середине 1990-х, стиль Джеймисона был официально вознагражден. С 1996 по 1998 год журнал The Philosophy and Literature проводил сатирический «Конкурс плохого письма». По условиям конкурса, все желающие могли отправить в редакцию издания наиболее ужасный по слогу отрывок из научной статьи или книги. Когда конкурс проводился второй раз, главный приз — хотя и незаслуженно — взял Фредрик Джеймисон[227] за первые строки книги «Знаки зримого», начинающиеся со слов «Визуальное по своей сути порнографично…»[228]. По иронии, сегодня конкурс помнят лишь потому, что его призерами стали Джеймисон[229] и Джудит Батлер — к слову, она выиграла куда более заслуженно. Поэтому можно снисходительно относиться к тому, что Джеймисон был назван организаторами конкурса человеком, «которому, судя по его многочисленным книгам, вызывающим восхищение, трудно писать внятно, а писать хорошо — невозможно. Связано ли это с глубокой сложностью идей профессора Джеймисона или с их явной абсурдностью — читатели должны решить сами»[230].
И раз мне, как читателю, предоставлено право решать самому, я выбираю первое. И вот почему. Мое решение может быть аргументировано книгой «Годы Теории». Данное сочинение — расшифрованные лекции, и проблема в том, что они абсолютно понятны. Хотя Джеймисон в живой речи позволяет себе много отступлений от обсуждаемого предмета и уделяет одним фигурам (Сартр и Лакан) куда больше места, чем другим (Мейясу и Ларюэль), он говорит не просто внятно, а совершенно ясно. Некоторые малодоступные в Теории вещи он делает понятными. Как заметила рецензент этой книги: «Если вы, как и я, испытываете трудности с пониманием Лакана, Джеймисон блестяще объясняет Лакана через Сартра»[231]. И хотя «Годы Теории» — не совсем про его идеи, мы видим, что Джеймисон может быть кристально ясным. И вы можете убедиться в этом сами, прочитав целые «Годы Теории». Почти завершить этот текст мы можем цитатой из примечания Перри Андерсона, походя оставленного в некрологе Джеймисону: «Годы Теории» — «труд, исполненный огромной интеллектуальной и коммуникативной энергии, самый доступный из всех его основных трудов, ставший подходящим завершением — одновременно и дополнением, и сублимацией — для карьеры, начавшейся с „Марксизма и формы“»[232].
Но официально закончить эту статью имеет смысл на той же ноте, на какой она была начата. На личном. Но теперь уже не для меня, а для издательства Ad Marginem. Одной из первых книг, вышедших в Ad Marginem (юридически в «Культуре», но фактически всё же не совсем), был «Жак Деррида в Москве: деконструкция путешествия»[233]. Это был 1993 год. За год до того там же вышла «Венера в мехах» с участием Жиля Делёза[234]. «Соблазн» Жана Бодрийяра появился позже, в 2000 году[235]. Позже было еще много Делёза, но это уже менее важно. Важнее то, что Ad Marginem в 1990-е поучаствовало в том, чтобы познакомить с Теорией Россию. Правда, книг Фредрика Джеймисона, хотя и ставшего частью канона Теории, на русском долго не издавали. Потом издали. Ad Marginem до сих пор не издавало его вообще. Так что «Годы Теории» станут своего рода историческим метакомментарием в том числе по отношению к нашему общему прошлому — истории, которую, напомним, мы не можем понять иначе кроме как в форме нарратива. И этот нарратив может быть выстроен в форме важнейших изданий интеллектуальной литературы. Возможно, только после появления книги Джеймисона в России те, кто проявляет интерес к таким вещам, поймут, чем были годы Теории.