Лаканианство, или фрейдизм, кажется направлением, не слишком связанным с политикой, и вы, возможно, не уловили смысл колоссального расширения аудитории Лакана в 1960-е годы, но благодаря Альтюссеру оно станет более значимым. Мы можем взглянуть на 1960-е прежде всего глазами американцев, для которых двумя главными внутриполитическими событиями, слившимися воедино, стали движение за гражданские права и расширение университетской системы. Первое расширение университета имеет очень большое значение. Оно произошло после Второй мировой войны благодаря Закону о реинтеграции военнослужащих (G. I. Bill). Внезапно в университеты стали поступать люди, которые раньше не могли позволить себе учиться в колледже. Университет 1930-х годов — очень классово ограниченное место, даже в плане преподавания: ограниченное количество профессоров и так далее. Европа уже давно идет по этому пути. У нее никогда не было такого масштабного скачка, как в Соединенных Штатах. У моих европейских коллег еще совсем недавно были лекционные аудитории в тысячу человек. Разумеется, у нас много частных университетов, в то время как европейские университеты, по крайней мере на континенте, государственные.

Как бы то ни было, можно наблюдать расширение американской университетской системы с 1958 года, когда открылись новые кампусы в Калифорнии и был обнародован Генеральный план высшего образования 1960 года. Наблюдался огромный приток студентов. И 1960-е годы, конечно же, станут эпохой студенческих революций, великих студенческих движений не только в Америке, но и в европейских странах. Не забывайте о Китае и хунвейбинах (я уже упоминал их) — людях студенческого возраста, которые проводили всевозможные изменения по всему Китаю (не всегда ненасильственным путем). Если говорить о массовых демонстрациях, то, возможно, они происходили всегда, но я думаю, что это куда более позднее явление, как и партии, поскольку сами системы представительного правления появились относительно недавно. И всё же первой большой массовой демонстрацией было движение 4 мая в Китае в 1919 году, которое представляло собой протест китайских студентов и многих других против выгодного для Японии Версальского договора, восстановившего открытые порты. Поэтому надо также держать в уме 1950-е и 1960-е годы в Китае.

Эти события не связаны с французским контекстом напрямую. Май 68-го начинается как студенческое восстание в Нантере и продолжается в том же духе. Но не стоит забывать, что Франция, помимо собственного Вьетнама, знала и Алжирскую войну, которая закончилась подписанием мирного договора в 1962 году и благодаря которой в 1958 году генерал де Голль вернулся к власти. 1958 год — это начало Пятой республики, то есть начало модернизации Франции. Франция до 1958 года в политике и в других отношениях остается относительно традиционной. Мне нравится говорить, что в архитектурном плане Бальзак всё еще узнал бы и сельскую Францию, и многие районы Парижа. Но после де Голля, голлизма и Пятой республики ситуация начинает меняться, и Франция становится современным технократическим капиталистическим государством с другой динамикой. Алжирская война была периодом всеобщих репрессий. То есть в разгар Алжирской войны протестов или чего-то подобного не происходило. Борис Виан написал песню «Дезертир» и тут же подвергся преследованию; песня была запрещена. Коммунистическая партия на самом деле не возражала против Алжирской войны, и поэтому правительство проявляло к членам партии столь слабый интерес, что участники одной довольно известной и успешной антивоенной оппозиционной организаци собирались в подвале у члена Французской компартии, поскольку правительству и в голову бы не пришло вести за ним наблюдение. В общем, происходило разное. Очевидно, здесь, опять же, есть связь с событиями за пределами Франции: с войной во Вьетнаме. Протесты американских студентов найдут отклик во Франции, Германии, Англии. Первая большая студенческая демонстрация против войны произошла в Берлине в начале 60-х, и война во Вьетнаме всегда будет фоном присутствовать в качестве важного мобилизующего фактора.

Столько всего нужно объяснить. Почему студенческие массы так важны для развития теории? Группа студентов Альтюссера — студентов-альтюссерианцев, студентов-марксистов — была относительно небольшой, но его влияние распространяется гораздо шире, и я бы сказал, что некоторых это пугает. Альтюссер кажется фигурой, внушающей страх. Теперь, когда мы знаем о его личности гораздо больше, ясно, что его, напротив, раздирали внутренние противоречия, он был очень неуверенным в себе, отнюдь не авторитарным, и, наверное, мы вернемся к этому чуть позже. Но в тот период альтюссерианцы терроризировали всех, и отчасти именно это мы рассмотрим, ведь они создают новый вид так называемой критики идеологии, а точнее — поскольку, на мой взгляд, по-немецки это звучит лучше — Ideologiekritik. Это не просто анализ идеологии. Это, если можно так выразиться, форма лингвистического терроризма, и во Франции она глубоко укоренена в альтюссерианстве по причинам, которые нам предстоит раскрыть. Интересно (и что делать с этим фактом, я не знаю), что Альтюссер был алжирцем. В Алжире французских поселенцев называют colons, что, очевидно, происходит от того же слова, что и «колонизатор». Он — colon. Как и Деррида. Фанон, конечно, тоже участвовал в Алжирской войне, но он с Мартиники; а это источник другого образа мысли. Но, разумеется, Альтюссер также участвовал во Второй мировой войне, что для людей определенного поколения, для участников Сопротивления имеет некоторое значение. Всё сходится вместе в период 1960-х годов.

Спешу заметить, что Альтюссер не поддержал студенческое движение в мае 68-го. Студенты считали, что во Франции настало время для революции. Коммунистическая партия, решив, что еще не время, заключила соглашение с правительством, которое повысило зарплаты, опираясь на очень сильные коммунистические профсоюзы. Многим из партии это было выгодно, но студенты сочли такой шаг предательством. Так что май 68-го — одновременно момент ликования, триумфа, а также поражения, после которого интеллектуальный опыт Франции будет, по сути, опытом поражения, и это нужно учитывать. Поэтому многое из того, что мы называем 1960-ми, на самом деле происходит в 1970-е. Всё это довольно сложно. Но чтобы понять, почему эти вроде бы узкоспециальные тексты, посвященные второстепенным проблемам (даже с точки зрения коммунизма или марксизма), все эти незначительные альтюссеровские различия вызывают такой переполох, надо принимать эти предпосылки во внимание. Отчасти в этом и состоит наш интерес.

После 1968-го Альтюссер остался в партии. Я говорил вам, что это был период институционализации. В правительстве это означает голлизм и усиление Франции, но Франция всегда оставалась централизованным государством. Это надо понимать. Для левых это означает растущее ощущение того, что партия слишком ригидна, ортодоксальна и репрессивна, и поэтому начинают появляться новые формы оппозиционного марксизма. Одна из них — троцкизм — существовала уже довольно долго. Затем, конечно, подспудно возникает маоизм, и сегодня мы увидим, что́ это значит для Альтюссера в теоретическом плане, ведь по крайней мере два текста Мао Цзэдуна — «Относительно противоречия» и «Относительно практики» — имеют основополагающее значение для его работы. Далее следуют разновидности других оппозиционных марксизмов, и, наконец, анархизм. Я бы сказал, что многие из этих антикоммунизмов ведут к антимарксизму. Фуко — особенно сложный случай, поскольку он, конечно, был членом партии, когда учился у Альтюссера. Его исключили из партии, и он стал считаться антимарксистом; дойдя до него, мы увидим, что всё не так однозначно, но, безусловно, в каком-то смысле он стал антикоммунистом, всё еще оставаясь левым. А во Франции, стране, в которой во время Второй мировой войны был фашизм, до сих пор сохраняется очень мощное религиозное присутствие церкви, так что слова «левые» и «правые» всё еще что-то значат. К некоторым из этих вопросов мы еще вернемся.

А сейчас я хочу продемонстрировать вам несколько вещей. Прежде всего, я расскажу о двух основных концептах, которые, на мой взгляд, являются фундаментальным вкладом того, что вы, возможно, назовете «альтюссерианством», в теорию — я бы предпочел считать это теорией, а не философией, хотя Альтюссер — философ. Он обучает молодых философов в главном учебном заведении для подготовки философов во Франции — в École normale supérieure, Высшей нормальной школе. Сартр учился там и получал самые высокие баллы. Бовуар училась там же и была второй после него. Многие из тех, кого вы собираетесь читать, прошли через École normale. И в одно время с Альтюссером там работал молодой преподаватель по фамилии Деррида. Ученик Альтюссера Фуко только что выпустился и вскоре опубликует свою первую книгу, знаменитую «Историю безумия», которой Альтюссер восхищался. Все эти люди взаимосвязаны. Не все взаимосвязи нам известны. Я был удивлен, узнав, что Альтюссер связан с Делёзом. Конечно, оба они были спинозистами, а Спиноза — философ, о котором мы вскоре поговорим. Но я был вдвойне удивлен, узнав, что то самое эссе, которое я вам дал, — «По каким критериям узнают структурализм?» — оказало глубокое влияние на самого Альтюссера. Они переписывались по этому поводу.

Нужно понимать, что централизация во Франции означает не только государство, но и Париж. Думаю, есть причины, по которым люди не хотят жить в Париже. Провинции привлекательны. Можно быть регионалистом. Существовало знаменитое бретонское движение. В своих «Персидских письмах» Монтескье поднимает вопрос, как можно быть персом? Comment peut-on être Persan? Comment peut-on être Breton? Как можно быть бретонцем? Ведь Бретань — это место, где язык был вытеснен централизацией и где был навязан стандартный французский, как и во всей остальной Франции. И есть еще много забавных вещей, которые я мог бы сказать о центральной роли Парижа, но Париж — чашка Петри, в которой всё происходит, в которой люди либо общаются, либо борются друг с другом, где каждый знает, что говорят другие, и поэтому занимает позицию по отношению к их «дискурсам» (еще один важнейший термин этого периода). Раз уж я заговорил об этом, хотелось бы также упомянуть — для тех из вас, кто действительно хочет глубже изучить Альтюссера, — прекрасную книгу Уоррена Монтага под названием «Альтюссер и его современники». Это замечательная историческая реконструкция. Монтаг очень хорошо знает этот период и всех его участников. И я буду отчасти опираться на его работу, хотя мое прочтение Альтюссера несколько отличается от того, что предложил Монтаг.

Я думаю, что у Альтюссера всё связано с двумя наиболее важными концептами. Первый из них вы, возможно, и не заметили. Речь о так называемом способе производства. Это марксистское выражение, обозначающее общество, но способ производства — нечто большее, чем общество. Это гораздо более общий термин. Наш способ производства — капиталистический, да, но есть американский капитализм, российский капитализм, индийский капитализм, английский капитализм, и у каждого из них своя история и свои особенности. Хотим ли мы сказать — как раньше говорили «социализм с китайской спецификой», — что сегодня у нас есть «капитализм с китайской спецификой»? Не знаю. У каждой из этих общественных формаций есть свои особенности, но в целом универсальная форма общества именуется способом производства, и в этом смысле капитализм отличается от других способов производства. В марксистской традиции есть текст, где Маркс развивает эти идеи — в заметках, опубликованных под заглавием Grundrisse. Там есть длинный раздел о способах производства, предшествующих капитализму[80]. Это прежде всего племенное общество, первобытное общество — называйте как хотите. Затем — античное общество, Греция, и этот способ производства представляет собой определенную форму рабства. Далее — азиатский способ производства: данничество, характерное для момента возникновения великих империй, когда деревни и крестьяне платят центру империи дань, а не налоги. В первую очередь речь здесь идет о Китае и Японии на определенном этапе, а также о различных государствах Индии. Потом — феодализм. В чем разница между азиатским способом производства и феодализмом? При феодализме императора нет: феодализм рассеивается на более мелкие самодостаточные единицы, крестьян защищает тот или иной дворянин — что также подразумевает выплату дани, — а они поддерживают его товарами и так далее. Ну и наконец, капитализм.

Выстраивается ли из этого прямая линия? Считается, что капитализм возник исключительно из феодального способа производства, доказательством чему служит не только Европа — родина капитализма, но и Япония с ее уникальным видом феодализма. Но тогда возникает спор о линейной эволюции. Разворачивается ли она по прямой, или в обществе существуют множественные пути, множественные эволюции? Это одна проблема. Другая — очень серьезные споры об азиатском способе производства, или так называемом восточном деспотизме, который также теоретически осмысляется в качестве гидравлического общества^{49}. Речь идет об обществах, все члены которых должны быть мобилизованы для реализации грандиозных проектов по ирригации и строительству дамб, и поэтому такой тип общества требовал централизации под руководством деспота или императора. Но это породило споры. Поэтому после смерти Маркса Энгельс исключил этот момент из своей версии теории способов производства, и наиболее подозрительные и, разумеется, антикоммунистические теоретики (Виттфогель!) усматривают причину его поступка в том, что Энгельс, как и Сталин после него, интуитивно понимал: их социализм был как раз таким восточным деспотизмом, и было бы лучше никогда больше об этом публично не упоминать. Что ж, такая теория по-своему интересна. Третий спорный момент, который возникает в связи со всем упомянутым, имеет отношение к вопросу о способе организации власти. Очевидно, что он появляется на фоне вопросов, заданных марксистской антропологией. Как мы видели у Леви-Стросса, в тот период пробудился интерес к так называемым первобытным обществам, к тому, как они функционируют, и интерес этот впоследствии вылился, с одной стороны, в утопизм, а с другой — в вопрос о власти и механизме ее возникновения. Каково отношение власти к различным способам производства? Сейчас вы увидите, что это влечет за собой всевозможные второстепенные проблемы, появления которых вы, возможно, не ожидали. Сюда входят вопросы о структуре общества, знаменитые базис и надстройка, которые якобы присутствуют в классическом марксизме, хотя Маркс упоминает о них лишь однажды — в предисловии к ранней версии раздела «Капитала», посвященного деньгам, который он в спешке опубликовал в конце 1950-х годов под названием «К критике политической экономии», прежде чем вернуться к работе над «Капиталом». Так называемая критика политической экономии вобрала в себя кое-что из этого, но базис и надстройка упоминаются лишь однажды в этом довольно важном предисловии.

Интерес к власти постепенно сместится к вопросу о том, как осуществляется власть и укрепляется авторитет, и возникнут вопросы, которые в марксистской традиции, конечно же, связаны с революцией. Первым теоретиком, который поставил подобные вопросы оригинальным — и совершенно иным — образом, был итальянец Грамши, и у Альтюссера возникнут свои разногласия — свой «разговор» — с Грамши. И, наконец, в вопросах о том, что такое способ производства и как он функционирует, Альтюссер будет ориентироваться на высказывания Мао Цзэдуна. Таким образом, вот одно направление, из которого возникнет множество различных позиций и следуя в котором Альтюссер будет стремиться решить теоретические проблемы, связанные с этой довольно традиционной для марксистской традиции формулировкой.

Второе великое альтюссеровское нововведение касается концепта идеологии. Вы увидите, как одна из проблем Альтюссера будет связана с функционированием общества, а другая — со структурой субъективности. Это означает, что из этих двух линий исследования вытекает определенный способ изучения текстов и выявления врагов. Давайте рассмотрим их, прежде чем переходить к идеологии. Существуют три основных направления критики альтюссерианских позиций. Легче выявить врагов Альтюссера, чем определить его собственные позиции, которые постоянно эволюционируют. Он сомневается, постоянно выдвигает новые версии своих идей, но его противники остаются прежними. Давайте сначала определим главного врага, что приведет нас к одному из аспектов пересмотра понятия идеологии. До Альтюссера в поле марксизма существует некое обобщенное понятие идеологического содержания. У нас есть понятие некоторых видов фашистской идеологии, мелкобуржуазной идеологии, идеологии крупных промышленников. Есть различные левые идеологии, анархизм и, конечно, для Коммунистической партии — троцкизм. Альтюссер заставляет нас вернуться к чему-то более базовому: разделению между идеализмом и материализмом. Альтюссер будет яростно настаивать на материализме. Вы понимаете, что в 1960-е годы материализм — это еще и объединяющий лозунг. Даже если вы не были марксистом, вы могли быть материалистом. Я просто упомяну, например, материалистический феминизм, который затем может объединиться с различными формами марксизма или социализма на основе материалистического взгляда на вещи, даже если марксистские представления о воспроизводстве не решали всех проблем пола.

Материализм, конечно, вызывает некоторые вопросы, но я не думаю, что мы так горячо спорим по этому поводу, как в 1960-е, и в частности, возможно, мы не очень хорошо представляем себе, что такое идеализм, если речь не о некой вере в трансцендентность, религии или чем-то подобном. Для этих философов дело обстоит не совсем так. Я хочу, чтобы вы вспомнили теорему Пифагора. Она гласит, что в любом прямоугольном треугольнике сумма квадратов длин катетов равна квадрату длины гипотенузы. Это одно из странных математических открытий античного мира, и Платон предполагает, что эта теорема останется верна, даже если мир будет уничтожен. Платон не говорит об этом именно так, но так скажу я: даже если род человеческий вымрет, сумма квадратов катетов прямоугольного треугольника всё равно будет равна квадрату гипотенузы. Это вечная истина. Она не основана на рассуждениях, но и не является объективной или эмпирической. В эмпирическом мире нет никаких треугольников. Это чисто интеллектуальный объект, чья истина лежит за пределами субъективности и объективности. Поэтому идеалист скажет: нет, существуют вечные истины. Они не историчны, хотя Пифагор, возможно, и столкнулся с этой истиной в какой-то момент своей жизни или своего учения. Они не относительны и не подвержены изменениям. Очевидно, что существует множество других способов проявления идеализма, но чтобы понять силу идеализма в философии, на мой взгляд, нужно иметь в виду именно этот способ мышления.

По Альтюссеру, в этом и состоит предмет борьбы в философии. На вопрос «Что такое философия?» Альтюссер отвечает: это классовая борьба в теории. Мы боремся не столько из-за истинности той или иной теории, сколько из-за ошибочности других теорий. Поэтому критика идеологии будет означать прежде всего преследование остатков идеализма во всех теориях, с которыми мы сталкиваемся. Альтюссер — представитель следующего после Сартра поколения, но он воспитан в этом головокружительном мире сартровского экзистенциализма и феноменологии. Альтюссер в конце концов скажет, что марксизм сам по себе является наукой, и мы таким образом получим еще один концепт. Идеализм и материализм имеют отношение к науке, к знанию, а следовательно, Альтюссер стремится к материалистической науке. Он хочет очистить науку от идеалистических остатков. У этого есть два следствия. Во-первых, у него появится несколько врагов, одним из которых будет историзм. Я объясню, что это такое. Другим врагом будет, скажем так, феноменология (включая экзистенциализм). А третьим — герменевтика. И как он будет вести эту борьбу? Путем строгой критики. Если альтюссерианство для кого-то что-то и означало, то этим означаемым была строгость — она-то всех и пугала, поскольку вы что-то пишете, а потом альтюссерианцы набрасываются на то, что вы написали, и со всей строгостью демонстрируют, что ваша работа кишит всевозможными мерзкими идеализмами. Так что это будет доктрина о языке, требующая определенного вида чтения, и как раз поэтому, дойдя до знаменитого семинара «Читать „Капитал“», вы увидите, что первый его раздел полностью посвящен чтению. К чему это всё? Почему ленинец должен тратить время на чтение? Как будто здесь соединили Ленина и Новую критику. В чем смысл всего этого? В чем ценность? Всё, что мы хотим сделать, — это вывести людей на улицу и совершить революцию. Заглянув в текст Альтюссера, вы увидите, что время от времени там появляются слова, выделенные курсивом. Альтюссер будто говорит: «Вот, это действительно важное слово. Следите за ним». И всякий раз, когда вы замечаете у него слово, выделенное курсивом, вы знаете: устанавливается фундаментальное различие, и вас предупреждают о целом наборе фраз и терминов, заменяющих собой те, которые вы больше никогда не должны использовать, поскольку они безнадежно идеалистичны.

Через два года после написания «Марксизма и гуманизма» Альтюссер будет критиковать психоаналитика Рене Дяткина за использование феноменологического словаря. Он пишет следующее:

… вы используете крайне сомнительные психологически-философские понятия («пережитое» [le vécu — важнейшее сартровское слово], «смысл», «интенциональность», «человеческий опыт» и т. д.). Конечно, вы используете их вскользь, и это не влечет за собой никаких прямых последствий для вашего анализа. Но если согласовать присвоенное вами право использовать психологические или феноменологические понятия (феноменология — религиозная психология нашего времени) без их критики с тем фактом, что вы нигде не осуждаете, прямо его называя, соблазн психологизации, который по меньшей мере [так же] (если не более) опасен для психоанализа, как склонность к биологизации, то это согласование может стать уместным[81].

Если вы позволяете себе использовать такого рода концепты, то результаты их использования могут быть опасными, ведь, как указал Альтюссер, ни один концепт не существует обособленно, а всегда составляет часть концептуального сообщества. «Использование таких понятий, если они не будут четко дифференцированы от их значения и функции, рискует похоронить новые вопросы и проблемы под видимостью уже существующего „теоретического сообщества“»[82]. Альтюссер хочет сказать, что даже в языке, употребляемом в данном тексте мимоходом, можно найти то, чего следует избегать. Вы не можете использовать слова для обозначения этих понятий, пусть и вскользь, не порождая целый шлейф идеологических последствий. Говорить о le vécu, о пережитом, — значит неожиданно втаскивать за собой весь этот феноменологический и экзистенциальный багаж. Подобные слова должны быть исключены.

Ладно, так какие же слова остаются? Альтюссерианский марксизм — очень строгое упражнение в письме, ведь если вы не собираетесь использовать какое-то слово — например, «опыт», — то где же субъективность? Где люди, которые используют эти понятия? Если вы не можете упомянуть субъекта, не можете сказать «я», не можете говорить о личном опыте, то что вы скажете об идеологии? Как вы можете сказать что-то объективное об идеологии, не придумав способа говорить о субъекте и субъективности, который не был бы уже запятнан и отравлен экзистенциализмом или феноменологией? Как видите, это очень непростая задача.

Но почему феноменология должна быть религиозной психологией нашего времени? Да потому, что капитализм начинается с разрушения сообществ. Чтобы провести огораживание крестьянских земель в эпоху английского Возрождения, необходимо было разрушить существующие социальные отношения. Загляните в начало «Утопии» Томаса Мора. Оно очень впечатляющее и жестокое. Овцы едят людей, говорит он^{50}. Огородив всю эту землю, вы выгоняете крестьян. Крестьяне становятся безземельными, и, как показывает Маркс, эти безземельные крестьяне превращаются в массу тех, кто позже пойдет работать на фабрики. Это одна форма, но есть и другие формы разрушения капитализмом традиционных общинных единств, будь то единство крестьян, религиозное единство или семейное единство. Капитализм порождает индивидуализм. Он порождает изолированных индивидов. А затем появляются теории — психологии (psychologies), — которые, по сути, являются теориями индивидуальной психологии; а феноменология — в некотором роде окончательный расцвет этого взгляда на индивидуального субъекта, взгляда, идущего от cogito, от Декарта, который подразумевает лишь одну субъективность, через Канта и, наконец, достигающего кульминации у Гуссерля, а потом, если хотите, в сартровском экзистенциализме. Итак, это психологическое философствование основано на индивидуализации, приватизации биологического индивида; но до нее биологического индивида как такового не существовало. Существовали разные по величине группы и сообщества — от охотников и собирателей до церквей и языковых сообществ. Возражение Альтюссера имеет глубокую историческую и социологическую основу, но он выдвинет его в форме философской критики. Частью классовой борьбы будет демонстрация того, что капитализм делает с людьми, но в философии борьба будет заключаться в демонстрации того, как капитализм искажает философское поле, навязывая всем нам индивидуальное сознание как умопостигаемую единицу исследования. А того, что должно быть марксистской психологией, еще не существует. Должен быть некий способ показать, что биологический индивид даже в том, что касается сознания, не является полноценной умопостигаемой единицей исследования, но это более сложная задача. Маркс ее не решил. Не сделала этого и марксистская традиция. Альтюссер не столько решает эту задачу, сколько подвергает понятие индивидуального сознания негативной критике. Это понятие — порождение идеализма, навязанного капитализмом.

Рассмотрим другие точки приложения критики: историзм, феноменологию и герменевтику. В некотором смысле с феноменологией мы уже разобрались. Что касается герменевтики, то я говорил вам о коробке Рабле, о внешнем и внутреннем, о внешнем проявлении и внутренней истине. Вы должны открыть коробку, вскрыть явление, чтобы отыскать за ним истину. Альтюссер считает это очередной формой идеализма, в том смысле, что здесь постулируется некая отсутствующая сущность, заявляющая о себе в феноменологической явленности. Это очень важно во всех отношениях, но в некотором роде это основной философский вопрос. Заключается ли цель философской и научной мысли в том, чтобы проникнуть по ту сторону явления, отыскать некую сущность, которая является чистым конструктом? Ее не увидеть, она не совсем то же самое, что вещь-в-себе, но в каком-то смысле она универсальна. Мы находим это у Сартра; не знаю, достаточно ли я уделил этому внимания. И, конечно, у Гуссерля, а также в прочих формах идеализма. Это понятие конкретного. Конкретное (и Альтюссер продолжит использовать это слово) — это поверхность плюс ее смысл. Альтюссер стремится свести вместе внешнее и внутреннее, а слова вроде «смысла» и «сущности» с этой точки зрения и правда столь же плохи, как и вся эта история с субъектом.

Так что герменевтическая операция будет искать за вещами мнения. Она будет искать бессознательное. Она будет искать ложное сознание, скрывающее истину. Конечно, это марксистский, партийный лозунг; она будет искать doxa вместо episteme — мнение вместо истины. При герменевтическом способе мышления объекты критики схожи с теми, что имели место в атаке на феноменологию: субъект, опыт, психология. Но это скорее методологическая атака. Вы знаете, что герменевтика — ключевая часть немецкой мысли. Так что в каком-то смысле это атака на немецкую традицию. Никто во Франции в то время не знал, чем занимается Франкфуртская школа; это направленная на них контратака avant la lettre. Герменевтика — слово, введенное в оборот одним из учеников Хайдеггера, Гадамером. Но действительно ли она хайдеггерианская? Безусловно, у Хайдеггера есть герменевтика, но несколько иная. Во всяком случае, начиная с Гадамера, даже диалектическая мысль будет герменевтической. Я думаю, что наиболее точно ее можно обозначить словом «сущность». Это утверждение сущности, скрывающейся за явлением, влечет за собой всевозможные последствия. Например, в том виде критики идеологии, о котором мы говорили, представители старого типа идеологической критики просто скажут: «О, это фашизм» или «На самом деле это консерватизм». Для Альтюссера такое неприемлемо, поскольку подразумевает, что есть некая сущность под названием «фашизм», «консерватизм», «мелкобуржуазная мысль», которая выражает себя в данном тексте. Это герменевтика, и она предполагает, что есть явленность этого текста, за которой скрывается сущность мысли. Альтюссер не хочет действовать таким образом. Он хочет найти в самом тексте знаки чего-то другого.

У Альтюссера есть союзник, которого необходимо упомянуть, и, будь это полноценным исследованием Альтюссера, мы должны были бы рассмотреть идеи этого союзника подробнее. Я не лучший проводник в этом плане, но расскажу, что, на мой взгляд, Спиноза значит для Альтюссера. Спиноза значит многое для многих. Его называют философом-атеистом. И для многих это положительный момент. Очень интересно представление Спинозы о психологии. Его идея о связанных с отрицанием печальных страстях крайне современна и аналогична всевозможным более поздним теориям ресентимента. И, наконец, его представление об отношении человека к своей судьбе всегда было замечательным ресурсом для современных людей (как, наверное, стоическая мысль для древних), и это связано с его понятием тотальности. В ином случае в данном контексте это слово было бы плохим, но не забывайте, что у Спинозы решающую роль играет «или»: Бог или природа. «Или» означает, что это одно и то же. Существует огромная тотальность, частью которой, следовательно, является и наше существование в качестве индивидов, и поэтому, если мы привязаны к своей индивидуальности, мы думаем о жизни то, что на самом деле нам думать не нужно, если мы понимаем себя как часть этой необъятной тотальности. Во многом благодаря этой идее Спиноза обладает огромной освобождающей силой для множества людей. Но для Альтюссера важен не совсем этот Спиноза. Самое важное для Альтюссера заключается в том, что, во-первых, у Спинозы есть измерения Бога, природы, отдельные, но тождественные. Например, тело и разум. По Спинозе, измерение разума радикально отличается от измерения тела, и всё же эти две реальности тождественны. Это тождество можно трактовать двояко. Можно усмотреть в нем радикальное картезианство, где тождество двух вещей модулируется посредством «или». Одно из удивительных качеств Декарта как исторической фигуры состоит в том, что он является источником как современного идеализма, так и современного материализма. Спиноза тоже забавным образом объединяет оба эти полюса. Но для Альтюссера это означает, что нет никаких идей. Есть лишь материя, лишь материальность, лишь тела. Идеи материальны, и, перейдя к идеологии, мы в этом убедимся.

Как такое возможно? Ну, на данный момент нам достаточно вспомнить о понятии имманентности, весьма важном как для Альтюссера, так и для другого спинозиста, с которым мы еще не встречались, — Делёза. Это также подразумевает борьбу с герменевтическим взглядом на вещи. У вас есть вещи, а за ними, где-то в истории, кроются причины. У нас есть исторические события, и они были вызваны чем-то в прошлом. Есть феномены, а за ними — то, что существует только в форме чего-то идеального. Альтюссер стремится избавиться от этой идеи причинности, проекта, который в любом случае является великим открытием Юма, парадоксом, приводящим в движение всю мысль Канта. Кант говорит, что, ознакомившись с критикой причинности у Юма, он пробудился от догматического сна. Так что понятие причинности — важнейшее событие в философии XVIII века, и теперь оно снова возвращается. Альтюссер хочет сказать, вслед за Спинозой, что причины имманентны следствиям (effects), и поэтому, как я уже вас предупреждал, с этого момента мы будем повсюду использовать слово «эффект», и, как правило, у него такой привкус. Являются ли эти эффекты беспричинными? Ну, как ни забавно, да, ведь в современной теории также происходит своего рода ретроактивное движение, где, коль скоро причины больше не существуют — прошлое исчезло, и у вас есть лишь эффекты, — когда вы находите причину, получается, что следствие ее и произвело. Фрейд назвал это Nachträglichkeit («последействие») — способ, которым настоящее производит прошлое. Существуют разные переводы. Я бы передал это как «ретроактивность». Некоторые называют это «послесть» (afterness), что недостаточно сильно. Фрейд обнаружил, что в раннем возрасте ребенок переживает сексуальную травму. В этом возрасте, по Фрейду, сексуальность исчезает, становясь латентной, и ребенок проходит через несексуальный период, пока она вновь не заявит о себе с наступлением половой зрелости. Так что здесь есть причина, но она бездействует. В этот период она скрыта, а затем, когда ребенку исполняется двенадцать-тринадцать лет, ее эффекты возрождаются, ввергая ребенка в шизофрению или какое-нибудь другое расстройство.

Стало быть, по Фрейду, в этом отношении настоящее, симптом, реактивирует причину. Это очень забавный вид темпоральности. Обратите внимание на эту инверсию времени, так как она характерна для многих из тех, кого мы сейчас рассматриваем, и, конечно, вы найдете ее и у Лакана. Но можно обнаружить ее и у других. Вспомним о теории эмоций Джеймса — Ланге. Уильям Джеймс говорит (и его слова всегда служат отличным контринтуитивным примером такого рода вещей): люди могут думать, будто, когда они сердятся, их гнев становится причиной покраснения лица, дрожи в руках и так далее. Нет-нет, говорит он. Всё совсем наоборот. Мое лицо краснеет, руки начинают дрожать — вот причины моего гнева. Такова знаменитая теория эмоций Джеймса — Ланге, которая совершенно согласуется со Спинозой и с обсуждаемой нами Nachträglichkeit. Но разве можно в это поверить? Когда я на что-то реагирую, сначала я начинаю краснеть, затем — испытывать телесные ощущения и только потом возникает гнев.

Во всяком случае, это даст вам представление о том, что Альтюссер хочет сделать со всевозможными эффектами, что особенно важно при работе с историей и способами производства, где это будет иметь некоторое значение для так называемого структурализма, разворачивающегося вокруг этих идей. У Леви-Стросса, как вы помните, есть структура, а у нее — некоторые эффекты, некоторые проявления. Альтюссер не хочет, чтобы за реальностью стояла эта таинственная сущность, называемая структурой. Он хочет, чтобы реальность включала в себя структуру. Поэтому, говоря о способе производства, он хочет показать с помощью концепта сверхдетерминации — слова, которое он заимствует у Фрейда, но использует совершенно иначе, так что его значение уже не имеет ничего общего с фрейдистским, — что огромное количество явлений связано друг с другом, но не с какой-то глубинной сущностью общественной формации[83]. Они образуют некий эффект, но при этом они не вызваны чем-то стоящим за ними, то есть общественной формацией. Это важная позиция, поскольку в марксистской традиции причиной всего является конечная детерминирующая инстанция — очень важное словосочетание, — то есть экономика. Предполагается, что марксизм означает примат экономического. Если это так и если Альтюссер действительно марксист, то за всеми этими вещами так или иначе должна стоять экономика. Альтюссер не хочет утверждать эту таинственную сущность в качестве детерминирующей в последней инстанции. Но какой же он тогда марксист, если отрицает примат экономической структуры? Это большая проблема. Я пытаюсь представить это так. Как правило, в обычном марксизме — если не сказать «ортодоксальном» — все уровни идут параллельными линиями. Есть надстройки. Право, искусство, философия. А еще есть виды производства. Фордизм на фабрике. Профсоюзная идеология. И все эти вещи, каждая по-своему, отражают капитализм. Но где этот капитализм? Вы помните — возможно, я уже приводил эту цитату, — что великий философ Маргарет Тэтчер сказала, что не существует такой вещи, как общество. С ее стороны это было очень по-альтюссериански. Нет никакой сущности. Нет такой вещи, как капитализм, скажут эти люди, потому что такая вещь не может существовать. Это всего лишь сущность. Так как же понимать эту вещь, которую нельзя назвать капитализмом? Я пытаюсь представить его не в виде параллельных линий, а в виде линий, исходящих из некоего центрального ствола, как руку с картами, но, возможно, этот способ представления тоже не совсем верный. Так или иначе, для него это большая проблема. Это центральная проблема альтюссеровского понятия сверхдетерминации: как можно иметь представление о способах производства, в которых отсутствует эта конечная детерминирующая инстанция? Наверное, вы нашли предложение — одно из самых известных и скандальных у Альтюссера, — в котором говорится, что одинокий час конечной детерминирующей инстанции никогда не наступает^{51}. Это очень мучительное письмо, ведь Альтюссеру приходится избегать то одного слова, то другого, но время от времени возникают вот такие плоские заявления. «У идеологии нет истории»[84]. Эти утверждения входят в список вещей, которые каждый альтюссерианец должен носить с собой в кармане и знать как абсолютную истину.

Э. П. Томпсон написал большую гневную книгу против Альтюссера, где заявил: неправда, что одинокий час последней инстанции не наступает[85]. Иногда он всё же наступает. Лакановское Реальное будет чем-то вроде этого. Где оно? Его нет. Никогда нет. Является ли оно отсутствующей причиной? Ну нет, ведь бессознательное — лишь набор категорий. Но время от времени Реальное всё же прорывается в лаканианское сознание. А еще существуют математические формулы — Галилея и прочих, — какое-то время неразлучные с истиной. Для Лакана это будет вечное, матемы. Матемы какое-то время сосуществуют с истиной[86]. Это и есть Реальное, так или иначе прорывающееся наружу. Для Э. П. Томпсона, одного из великих левых историков, в некоторые моменты — и это будут революционные моменты — Реальное внезапно действительно прорывается наружу.

Вспомните, что Альтюссер живет в неспокойные 1960-е, время всевозможных инцидентов и войн, но революция еще не наступила. Мне кажется, любой настоящий марксист должен верить в революционное будущее, в радикальные перемены. Если вы в это не верите, как многие марксисты в наше время — либо потому, что они считают капитализм окончательной системой, у которой нет альтернатив, либо потому, что им кажется, будто выхода нет, — то оказываетесь за пределами марксизма. Автобиография Альтюссера называется «L’avenir dure longtemps»^{52} (в английском переводе «The Future Lasts Forever [Будущее длится вечно]» допущена явная идеологическая ошибка). В своих последних работах (о которых очень интересно читать в книге Монтага) Альтюссер окончательно убедился, что понятие будущего — это идеалистическая иллюзия: никакого будущего нет. Есть только настоящее, измерением которого является будущее. Значит, он больше не верит в революцию? Думаю, нечто в этом роде, но возможно, это и не совсем отречение.

Последние годы жизни Альтюссера были очень несчастливыми, и, наверное, я должен рассказать вам то, что вы, возможно, и так знаете, — анекдотический материал, который может быть не просто анекдотическим. Альтюссер был шизофреником. Он начинал в христианском молодежном движении. В молодости он был левым христианином, как и его жена, Элен Ритман, но она была гораздо радикальнее в политическом плане. Она радикализировала Альтюссера и помогала ему на протяжении всей его жизни, но при этом она и сама страдала от шизофрении. Они помогали друг другу преодолевать кризисы. Я слышал такую версию этой истории; возможно, есть и другие, но эта кажется мне очень правдоподобной. Когда Альтюссер говорил коллегам, что дела идут очень хорошо, очень, очень хорошо, они знали, что у него будет кризис и ему придется на некоторое время лечь в клинику. Иногда в этих кризисах прослеживается некий ритм. Если допустить, что эти ритмы могут совпадать, то можно предположить, что в данном конкретном случае кризис был у обоих. В каком бы состоянии безумной ярости и гнева они ни находились, Альтюссер задушил свою жену. Затем он предстал перед судом. У французского государства — можете думать об этом что угодно — не такая система ценностей, как в Соединенных Штатах. Слышали старую байку об Оскаре Уайльде? Когда Оскара Уайльда посадили в тюрьму за гомосексуализм, американцы сказали: вот как, значит, поступают ваши поэты? А французы сказали: вот как, значит, вы поступаете со своими поэтами? Французская правовая система отличается от нашей, более пуританской, и, кроме того, надо было учесть множество клинических факторов. Альтюссера поместили в клинику, а затем отпустили под своеобразный домашний арест — так он и провел остаток своей жизни. Даже ученики Альтюссера отвернулись от него. Единственным человеком, который остался верен ему, регулярно навещал и в конце концов занялся его бумагами, был Деррида, так что, полагаю, надо отдать ему должное. Мы увидим, что Деррида и дерридианство не то чтобы выходят из альтюссеровской критики идеологии, но очень тесно с ней связаны, и есть масса других вещей, которые можно об этом сказать, но лучше приберечь их до момента, когда мы дойдем до Деррида.

Как бы то ни было, в последние годы жизни Альтюссер придумал теорию алеаторного материализма, контингентной встречи, и его теория, безусловно, связана с некоторыми из рассуждений о сверхдетерминации в ранних статьях. Если вам интересно, то, как я уже сказал, об этих вещах написано много, но, с другой стороны, я думаю, что есть немало текстов, которых следует избегать. Не только оскорбительно, но и глупо, когда весьма известный антикоммунистический французский специалист пишет статью под названием «Марксизм и убийство». Я считаю такой подход весьма невежественным. Он мало чем отличается от истории с Хайдеггером и нацизмом. На основании различных высказываний Хайдеггера можно решить, что его работы настолько пропитаны нацизмом, что их следует попросту убрать с полок и никогда больше не изучать на курсах философии. По-моему, это означало бы убрать много чего помимо Хайдеггера. Думаю, вопрос скорее в том, что делать с этими осколками психики. Если бы вы были альтюссерианцем, то сказали бы, что это навязывание феномену «экспрессивной причинности» (в терминологии Альтюссера)[87]. Если вы немного шизофреник тут, немного философ там, а в другой части мозга у вас — эстетическая чувствительность, отношение к политике и так далее, что ж, это вы; и если вы — единое целое, если вы составляете однородное органическое единство, то, конечно, шизофрения будет неотделима и от других аспектов вашей личности. Мы можем сказать: давайте не будем во всё вчитывать историю с шизофреническим убийством, как будто всё в Альтюссере этим ужасным убийством запятнано.

Во всяком случае, то, против чего Альтюссер возражает в своей альтернативной версии способов производства, — это экспрессивная причинность. Он связывает ее с Гегелем, и несмотря на то, что в молодости он писал работы о Гегеле, принято считать Альтюссера радикальным антигегельянцем. Почему? Потому что он приписывает Гегелю понятие экспрессивной причинности, благодаря которой в данном обществе или в данный исторический момент всё в некотором смысле органически взаимосвязано. Существует стиль, стиль эпохи, пронизывающий собой всё. Тогда у вас выходит барочное государство: контрреформация, иезуиты, барочная архитектура, барочное госуправление, барочные математика и физика. Стиль целой эпохи будет заключен в этой сущности — барокко. Это Альтюссер и называет экспрессивной причинностью, и как раз с этим у него возникает проблема, поскольку он считает, что ортодоксальный марксизм работает точно так же. Ортодоксальные марксисты говорят, что есть сущность капитализма, и поэтому всё в этот исторический момент, в условиях капитализма, в каком-то смысле будет одинаковым, аналогичным.

Подобное мышление влечет за собой так называемый историзм, представление о том, что каждый момент истории — уникальный, синхронный синтез определенного стиля, что также влечет за собой некоторое представление об истине. Ранке говорил, что каждая эпоха стоит в непосредственном отношении к Богу. Это значит, что у каждой эпохи есть своя собственная истина. Тогда, конечно, всё относительно (по крайней мере, так говорят современные критики такого подхода), а значит, можно сказать, что марксизм — не вневременное открытие, не наука, а скорее просто способ мышления, характерный для XIX века. Именно это убедительно доказывает Фуко в «Словах и вещах». Так что в этих вещах можно найти истины. Но Альтюссер будет противостоять идее экспрессивной причинности. Я и сам считаю, что экспрессивная причинность — один из способов изучения истории, поскольку можно исследовать связь различных практик друг с другом, но в действительности это означает, что общество рассматривается как органическое единство. Понятно, что для Альтюссера это идеалистическая операция, которой мы должны найти материалистическую альтернативу. И мы вернемся к этому в следующий раз. Но именно поэтому структурализм, хоть Альтюссер его и критикует, окажется ему в определенной степени полезен для преодоления экспрессивной причинности, которую он находит повсюду.

Итак, три врага: феноменология (философия субъекта), герменевтика (идея поиска сущности за вещами) и историзм (представление об экспрессивной причинности эпохи). В следующий раз мы продолжим разговор об этом и, наконец, перейдем к самому захватывающему аспекту работы Альтюссера — теории идеологии и аппаратов государства.