Начнем с небольшого биографического отступления. Я не уверен, стоит ли говорить об этом, но это даст вам некоторое представление о Лакане: он был кем-то вроде светского врача. И быстро прославился в 1930-е — по ряду причин. Много вращался среди сюрреалистов, где, конечно, познакомился с Бретоном и Пикассо. Я где-то читал — и, кстати, интернет полезен для поиска такой информации, — что Пикассо был его пациентом, хотя, возможно, это неправда. Кто-то из этих людей мог приходить к Лакану обсуждать свои проблемы, и он общался с ними — вот, собственно, и всё. Сартра — а они были почти ровесниками — одно время тоже преследовали галлюцинации. Он обратился по этому поводу за консультацией к молодому врачу, которым оказался Лакан. В конце концов Сартр решил, что ему надоело быть сумасшедшим, и галлюцинации прошли, что может послужить для вас примером сартровской свободы и выбора. В общем, Лакан был очень близким попутчиком движения сюрреалистов.
В то время во Франции существовал ортодоксальный фрейдизм во главе с Анной Фрейд, дочерью Фрейда, которая была законной наследницей его системы и всегда оставалась врагом Лакана. Они ненавидели друг друга. Лакан вечно интересовался тем, что не входит в систему. Говорят, некоторые его причуды, о которых рассказывают анекдоты (на этой неделе я не буду тратить на них много времени, вы можете найти эти истории в книге Рудинеско, и некоторые из них совершенно восхитительны), объясняются тем, что сам Лакан так и не прошел анализ полностью[68]. Его так называемый аналитик — де Клерамбо — был не психоаналитиком, а психиатром, но то же можно сказать и о самом Фрейде. Когда, например, Юнг оспаривал авторитет Фрейда, у последнего случались обмороки. Это ненормально, но Фрейд мог быть таким же невротиком, как и все остальные. Вряд ли это кого-то удивит. Но кроме того, причина может заключаться в том, что Фрейд тоже не прошел анализ, ведь анализировать его было некому, за исключением его друга Флисса, — и в некотором смысле это был анализ, но неполный. Кстати, замечу, что полностью проанализированный человек (а это, как правило, психиатр) — всё равно что убежденный коммунист. Эти люди обладают внушительным спокойствием и поражающей воображение уверенностью. Они совершенно непохожи на остальных. Их вера обладает некой твердостью бытия. К слову, это необязательно комплимент. В любом случае Лакан к этому типу людей не принадлежал.
Вы можете увидеть его на YouTube. Есть два телевизионных фильма о Лакане в действии. Один фильм, созданный Лаканом вместе с Бенуа Жако, называется «Psychanalyse»; позже он был опубликован в виде книги под названием «Télévision»{41}. Это довольно манерный фильм, потому что Лакан очень напряжен. В другом фильме он читает лекцию, но там нет субтитров. Во всяком случае, эти фильмы дают представление о его личности и о том, как он ведет себя на лекциях. В начале 1950-х он начинает проводить небольшие получастные семинары со студентами и молодыми коллегами, в основном аналитиками или начинающими врачами, получающими психиатрическое образование, и эти семинары приобретают определенную популярность, становятся более публичными. Это было в 1952-м. Начиная с этого года проходит около двадцати семи таких семинаров. В них представлено учение, доктрина. Последние семинары очень фрагментарны — Лакан был не в лучшей форме, — но каждый из них был его способом исследования и попыткой развить свою мысль, и это прекрасное чтение. У вас была возможность просмотреть базовый Семинар XI, он проходит по линии разлома (водораздела?), которую я буду обсуждать. Но, во всяком случае, вы видели, что его семинары завораживают, его реплики своеобразны, как и его отступления, и так далее; если взглянуть на официальные сочинения, собранные в огромный том под названием «Écrits»{42} — который теперь есть в новом переводе, — то вы увидите, что эти тексты чрезвычайно плотные и, я бы сказал, маллармеанские. Но в них воспроизводится то, что есть на семинарах. Скажем так, текучесть сведена к плотнейшим формулам, переданным в маллармеанской манере, то есть с некой смесью утонченности, подмигивания аудитории, но с плотностью формул и матем. Поэтому я рекомендую сначала прочитать семинары. Думаю, семинары доступнее, как вы могли заметить по разделу о взгляде, связанному, кстати, с идеями Сартра, что хорошо заметно[69]. Семинары, как ни парадоксально, ориентированы на читателя, а «Écrits» — очень писательские.
В 1953 году по разным причинам Лакан порвал с официальным Французским психоаналитическим обществом, а затем и с Международным психоаналитическим обществом. Этот решающий разрыв, полагаю, был для него травматичным — он, естественно, много говорит об этом на семинарах, — но и послужил поводом для создания собственного общества, сразу же начавшего развиваться. Вы знаете (а может быть, и нет), что в молодости Фрейд ездил в Париж и участвовал в семинарах. Преподаватели водили студентов в Сант-Анн, психиатрическую больницу святой Анны, и демонстрировали различных пациентов с тем или иным неврозом или психозом. У Шарко (во времена молодости Фрейда) это был великолепный спектакль. Шарко был шоуменом. Пациенты это прекрасно понимали. Они с большим удовольствием демонстрировали различные проявления своих болезней. Думаю, это можно увидеть в фильме Хьюстона о Фрейде{43}. Но Лакан тоже приводил студентов в Сант-Анн и рассказывал им о неврозах и психозах. Я говорю вам об этом потому, что аудитория у каждого из них меняется, вынуждая Лакана прибегать к риторическим приемам для воздействия на своих многочисленных зрителей. Поначалу его аудитория состоит из обучающихся аналитиков, которым он объясняет клинические моменты. Позднее, приобретая всё большую известность, Лакан переходит в École normale — тусовку Альтюссера, если можно так сказать, — и привлекает другую публику: студентов — и прежде всего студентов Альтюссера. Как бы ни были все эти студенты увлечены альтюссеровским марксизмом, они слышат лакановский подтекст и практически каждый из них — маоист, включая Жака-Алена Миллера, который женится на дочери Лакана и станет его интеллектуальным наследником.
Так что под всем этим скрывается маоизм. В маоизме существует интересная схема, по-разному воспроизводящаяся и имеющая мало общего с марксизмом или даже с самим маоизмом на доктринальном уровне. Ее форма абстрактна. У нас есть господин, утративший контроль над своей организацией. Отделившись, он устраивает своего рода популистскую атаку на нее под лозунгом «Огонь по штабам». Мао Цзэдун извне просит своих последователей, которые затем станут хунвейбинами, открыть огонь по штабам, под которыми, конечно же, имеется в виду официальная Коммунистическая партия. Так что маоизм был внешней атакой лидера Коммунистической партии на его собственный институт. Именно так и поступает Лакан. Он отвергнут официальным психоаналитическим обществом, и он его атакует. И кстати, если позволить себе актуальную аллюзию, именно так поступил наш сорок пятый президент, и очень интересно было бы рассмотреть его в качестве последователя Мао{44}. Сомневаюсь, что он когда-либо изучал эти полезные доктрины, но он также отдал приказ открыть огонь по штабам. Вы выводите своих последователей на улицу, чтобы разрушить учреждение, из которого вас изгнали.
Так или иначе, во всё расширяющейся аудитории Лакана есть нечто большее, чем просто маоизм. Их выгонят из École normale за то, что французы называют tabagisme — злоупотребление курением. Если вы когда-нибудь посещали такого рода учебное заведение, то можете себе представить, что слушатели роняли сигаретный пепел друг другу на колени, набиваясь в аудитории как сардины в банки. В конце концов их оттуда выгнали, и Лакан перебрался в куда более просторное помещение школы права, la faculté du droit; именно там проходили все последние семинары, открытые для широкой публики. Le Monde обычно упоминала их в рубрике mondanités — великосветских мероприятий. Люди ходили на них из любопытства, и впоследствии семинары приобрели грандиозный масштаб. Эти студенческие собрания, разумеется, вылились в май 68-го, так что в каком-то смысле политический семинар Лакана сыграл, пусть и незначительную, роль в событиях мая 68-го.
Итак, год с 1966-го по 1967-й стал важнейшим периодом для всех, кого мы будем изучать. Именно тогда выходит полное собрание эссе Лакана, «Écrits». Так Лакан внезапно переходит от небольших журналов, которые собирали его последователи, к широкой публике, которая не всегда понимает, что ей с этим делать. 1967 год — это еще и год публикации первых трех книг Деррида, а также труда Фуко «Безумие и неразумие»{45}. Именно в этом году происходит взрывной дебют того, что мы уже не станем называть структурализмом, сейчас это называют постструктурализмом. Сегодня французы считают, что термин «постструктурализм» — американское изобретение, причем некорректное, поскольку, конечно, все эти люди сильно друг от друга отличаются. И это правда, но как их назвать? Они уже не структуралисты, но при этом очень разные. Мы к этому еще вернемся.
Но Лакан и Альтюссер несколько выделяются на общем фоне. Я не стал бы называть их постструктуралистами, как не стал бы называть и структуралистами — никто больше не хочет, чтобы его называли структуралистом, даже в тот период, но, безусловно, лингвистика играет важную роль для них обоих, и они взаимосвязаны, как вы увидите на следующей неделе. Дело в том, что Лакан разрабатывает доктрину. Семинары — это масштабное учение, и со временем это учение развивается. Вам следует знать, что, если вы хотите свериться с текстом Фрейда, нужно обращаться не к немецкому изданию, а к английскому. Грандиозное «Стандартное издание» — полное собрание сочинений Фрейда — представляет собой английский перевод под редакцией Джеймса Стрейчи, опубликованный издательством Hogarth Press, Леонарда и Вирджинии Вулф. Это издание является или когда-то было золотым стандартом текстов Фрейда. Немцы позже дошли до полного издания, а у французов переведено далеко не всё. Таким образом, Лакан работает с публикой, имеющей весьма фрагментарные знания о Фрейде. То же самое можно сказать и об Альтюссере. Полного издания Маркса нет ни на французском, ни на других языках. На самом деле полный Маркс еще только появится на всех этих языках, ведь существует множество неопубликованных рукописей. Но Лакан и Альтюссер работают с отрывочными текстами своих учителей, и в то же время — и это похоже на изначальный протестантизм — они считают, что эти две великие доктрины, которые, как я уже говорил в прошлый раз, лишены места в университетской системе, были искажены их популяризаторами или практиками, в зависимости от обстоятельств. Я хочу сказать, что, с точки зрения Лакана, врагами являются не только европейские психоаналитики, но и американцы, многие из них, кстати, были беженцами из Германии, разработавшими Эго-психологию, которую Лакан считал вдвойне токсичной. Во-первых, она американская, а во-вторых, сама идея укрепления Эго, согласно Лакану, совершенно противоречит духу всего, за что выступал Фрейд. Я уже говорил, что нужно знать, какие проблемы пытается решить тот или иной концепт. Каковы его интеллектуальные противники и так далее? Отчасти это необходимо для того, чтобы определить место Лакана в этой системе.
Что касается текстов, то вам также следует знать, что их редактировал Жак-Аллен Миллер. Он их чистил, упорядочивал и так далее. Первый семинар, который он готовит (семинар 1964 года), выйдет только в начале 70-х годов. Подготовка занимает много времени. Если вы когда-нибудь расшифровывали магнитофонную запись, то знаете, что это очень трудоемкая процедура. Приходится избавляться от всего разговорного[70]. Так что у меня нет претензий к Миллеру, но позже его начнут обвинять в том, что он исказил многое из сказанного Лаканом, вывернув его идеи по-своему. И тогда возникает другая группа — можно ли назвать их более ортодоксальными лаканианцами? — эти люди утверждают, что располагают более верным текстом семинаров, и нелегально публикуют его параллельно с публикацией Миллера, которая осуществлялась гораздо более медленно; семинары в его редакции теперь по большей части переведены на английский. Хотя и не полностью. Но все они изданы на французском, а теперь, вероятно, существует еще и нелегальный американский перевод этих незаконно растиражированных семинаров.
Так что существует несколько версий семинаров, и если вы когда-нибудь займетесь Лаканом, то должны принять этот факт во внимание. Это очень увлекательно. Я помню, как давным-давно один из моих студентов решил выучить французский, чтобы читать Лакана. Очень воодушевляюще! Позже другой мой студент стал психоаналитиком-лаканианцем, и, конечно же, во всём этом есть заразительный энтузиазм, отчасти вызванный тем, что эти вещи не завершены. Вот почему такие огромные тексты, как «Тюремные тетради» Грамши, «Pensées» Паскаля, если вам известна история этого текста, притягивают самой своей незавершенностью. Это не совсем личный дневник, но в этом смысле дневники тоже очаровывают. Итак, система всё время находится в процессе изменения, чем отчасти и завораживает, и я бы сказал, что у Лакана это происходит и в различных измерениях — клиническом, философском, научном, лингвистическом и так далее. Они могут повести вас разными путями, и я думаю, что именно благодаря этому Лакан стал тем, кого французы называют maître à penser, учителем (master) мысли или учителем мышления. Позже, в конце 1970-х годов, появится группа молодых авторов под названием les nouveaux philosophes{46}, которые будут атаковать идею учительства (mastery) во всех этих дискурсах как форму господства и незаконной власти. Но я думаю, что сегодня нападавших читают меньше, чем учителей.
Однако Лакан знал это, и поэтому я начну с того, что он называл четырьмя дискурсами, и, поскольку у меня нет доски, вам придется записать очень простую схему. В ней четыре термина. Слева вверху напишите «дискурс господина». Справа вверху — «дискурс истерика». Внизу слева — «дискурс университета». А внизу справа, под «дискурсом истерика», — «дискурс аналитика».
Что это за дискурсы? Дискурс университета использует имена собственные. Это именно то, что я вам сейчас даю. Я говорю «лакановское то» и «лакановское это». Я использую имя Лакана. Я использую имена других людей. Этот дискурс — дискурс референции. Нейтрализован ли он в каком-то смысле? Возможно. Но главное, что это дискурс, который черпает свой авторитет из чужого письма. Господин недоступен. У Лакана есть для этого еще одно выражение — le sujet-supposé-savoir, субъект-предположительно-знающий. Это означает, что для тех из нас, кто находится снаружи, господин — это недоступная фигура, представляющая всё знание. Мы никогда не узнаем, что это такое. Но авторитет — это отсутствующее знание, которое воплощает господин, в том смысле, в каком в популярной культуре Эйнштейн мог бы воплотить само знание. Эйнштейн знал всё, верно? И в этот момент он — фигура инаковости, тот, кого можно назвать большим Другим. Господин — это большой Другой, человек, которого вы наделяете загадочным авторитетом и который становится референцией для дискурса университета.
Теперь — к дискурсу истерика. Лакан делит невроз на два основных типа: истерический невроз и невроз навязчивых состояний. Психотики сюда не относятся. Психотики — люди, которые отвергли символический порядок; для этого Лакан придумал слово forclusion — «отвержение». Психотики не владеют своим языком, и поэтому их язык приходит к ним извне. Если вам нужен пример этого процесса, таковым может послужить классический психотик, слышащий голоса. Именно это, предположительно, и происходит с психотиками, так ведь? Голоса разговаривают с ними и велят им делать то-то и то-то. Это либо демоны, либо ангелы, либо что-то еще. Но разве это не просто воображаемое в привычном смысле слова? Нет, они что-то слышат, но то, что они слышат, — это их собственный голос. Они слышат свой собственный голос, приходящий извне, как будто он им не принадлежит, и поэтому да, с ними говорят, но говорят они сами, и они об этом не знают, потому что язык находится снаружи и возвращается обратно. Для многих поколений врачей, психиатров и психоаналитиков анализ психоза представлял трудности. Фрейд обычно обходит это стороной, поскольку его задача в Вене — приводить людей в норму. Люди не могут нормально функционировать, и тогда они приходят к нему. Например, к Фрейду обращается Малер, когда они оба случайно оказываются в Голландии: Малер рассказывает ему немного о своем детстве, Фрейд дает ему небольшой совет, и на этом всё. Более долгосрочный анализ — дело более серьезное. Как вы, возможно, знаете, классический анализ — это пять дней в неделю по часу… в течение какого времени? Трех лет? Пяти? Фрейд говорил, что на протяжении периода анализа вы не принимаете решений. Вы как бы находитесь вне мира. Ваша жизнь должна быть приостановлена. Ну, так бывает не всегда. Кажется, я упоминал, что у Лакана был пациент-шизофреник, которого он анализировал восемь лет или около того, но тот продолжал вести обычную жизнь. У него была семья, работа. Этот мужчина не излечился, но он функционировал. И, конечно, в конце своей карьеры как Фрейд, так и Лакан начнут задаваться вопросом об излечении. Возможно ли излечение? Я предполагаю, что для Фрейда излечение — то же, что для Маркса — революция, поскольку речь идет о тотальных изменениях. Бывает ли такое? Может ли такое случиться? Как это может произойти? Наверное, мы еще вернемся к этому вопросу.
Фрейд имел дело с психозом только через книгу. Он обнаружил мемуары одного выдающегося юриста XIX века, который прошел через период шизофрении и описал свой опыт. Это мемуары некоего президента Шребера — слово «президент» во французском и немецком языках часто означает что-то связанное с председательством в правовой системе, то есть с присяжными или адвокатами. Фрейд, очевидно, никогда не встречался со Шребером, который к тому времени давно умер, но у него был этот документ. Фрейдовский анализ этого документа поражает воображение, равно как и сам текст. Но я упоминаю об этом для иллюстрации лакановских идей. Семинары Лакана были грандиозным местом встречи. Лакан говорит с участниками семинара о Шребере. Французского перевода нет. И тогда кто-то переводит его! На что бы Лакан ни ссылался, в Париже сразу же хотят это прочитать — будь то лингвистика Якобсона, мемуары Шребера, Ельмслев или что-то еще. Поэтому я думаю, что семинары Лакана действительно играли центральную роль — в том смысле, что они были местом пересечения всевозможных направлений мысли, а также источником новых референций. В 60-е и 70-е годы многие семинары функционировали именно таким образом. У Греймаса был семинар. Не очень большой, но его посещали Кристева, Тодоров и другие. Они делали доклады. Позднее у Делёза будет огромный семинар с участием тысяч людей — кстати, по большей части записанный, и если вы знаете французский, то можете найти этот семинар в сети. Конечно, был и альтюссеровский семинар, в котором участвовали в основном студенты École. Но эти семинары были чем-то гораздо большим, чем просто семинары вроде нашего. Это были публичные мероприятия, и нужно почувствовать атмосферу, сопровождавшую эти тексты.
Как только Лакан вбрасывал какой-нибудь лозунг или ссылался на что-либо, об этом тотчас узнавал и говорил весь Париж — и те, кто его любил, и те, кто ненавидел. В ретроспективе, когда я снова и снова просматриваю этот и другие материалы того периода, мне кажется, что отсылки к Сартру исчезли. Его игнорировали. Он был отменен. Но он, конечно, повсюду у Лакана, и мы в этом еще убедимся.
Вернемся к дискурсам. У нас есть господин, университет, но что же тогда представляет собой истерик? В чем разница между истерией и неврозом навязчивых состояний? Невроз навязчивых состояний связан с жизнью и смертью. Человек, страдающий неврозом навязчивых состояний, спрашивает себя: жив я или мертв? Жив ли я на самом деле? И что это означает? Истерик, с другой стороны, спрашивает себя — и в этом случае он традиционно ассоциируется с женщинами, хотя совершенно очевидно, что среди истериков есть и мужчины: чего я хочу? Есть ли у меня желание в принципе? Итак, для возникающего с появлением Фрейда психоанализа это новая болезнь, которая вступает в права в 1880-х годах, и эта новая болезнь называется истерией. Примерно в то время было придумано и само это слово. Психоанализ — наука, в основе которой лежат вопросы: что такое желание? что такое мое желание? желаю ли я? почему я желаю? И поэтому, разумеется, в конечном счете Лакан станет в некотором смысле философом желания, как и другие, но это начинается именно с него. Истерик задает вопросы, а кому он или она их задает? Ну конечно, господину. К кому еще вы пойдете за истиной и прочим? А если господина рядом нет, полагаю, истерик может обратиться к книгам эпигонов, учеников и так далее — к дискурсу университета.
Но что насчет аналитика? Его дискурс — последний. Говорят, ортодоксальных аналитиков не осталось. В Соединенных Штатах существует терапия на любой вкус. Например, первичные крики{47}. Саму терапию необязательно проводят аналитики, и она необязательно является фрейдистской в каком-либо смысле. Аналитиков становится всё меньше и меньше, ведь никто не может себе этого позволить. Чтобы выжить, аналитик должен принимать очень много пациентов ежедневно. А пациент должен платить пять дней в неделю в течение неизвестно скольких лет. Это становится крупным вложением. И говорят, что американских ортодоксальных аналитиков постепенно становится всё меньше и меньше. У меня был австралийский коллега, интересовавшийся различными американскими аналитическими школами. Он выяснил, что на Манхэттене их три. Одна — в районе Уолл-стрит. Одна — в центре, и одна — около Колумбийского университета. Он побеседовал с этими людьми, большинство из которых были Эго-терапевтами. Они говорили: «О, вы разговаривали с этими сумасшедшими в центре города, да? И о чем они говорят? Чем занимаются? Какие у них навязчивые идеи?» Так что, как видите, система фрагментарна. Джанет Малкольм много лет назад написала книгу об американском анализе с социальной точки зрения, с точки зрения кризиса в области анализа[71]. Но я прошу вас подумать о том, каково это — быть аналитиком. Д. Г. Лоуренс называл психоанализ выслушиванием маленьких грязных секретов и постыдных детских переживаний. Кроме того, заявляет о себе сопротивление, когда люди не хотят рассказывать то, что должны. Нет-нет, я ни о чем не думаю, когда вспоминаю свой сон. Представьте себе пять или шесть часов в таком духе! Да, но не забывайте, что, по Лакану, вы вслушиваетесь в означающие, а не означаемые. Вам не нужно вслушиваться в значение того, что вы слышите. L’écoute — психоаналитический процесс слушания — означает вслушивание в ритмы. Аналитик может думать о чем-то другом, но он или она вслушивается в ритмы, отмечая, когда говорящий что-то утаивает, когда происходит прорыв, когда ритм меняется. Аналитик редко прерывает говорящего — лишь иногда, чтобы поторопить его.
Один из главных скандалов в лаканианской практике — короткий сеанс. Лакан пытался использовать фрустрацию в качестве инструмента анализа. Люди приходят к нему, платят деньги за час, а через пятнадцать минут он говорит им: «Всё, хватит. Уходите. Вы сегодня не функционируете. Вы тратите мое время». Так короткий сеанс превратился в скандал. Я думаю, что большинство профессионалов-лаканианцев отказались от этого подхода, который не только очень раздражает пациента, но и очень дорого ему обходится. Но Лакан ассоциируется с этой практикой, и это одна из причин непостоянства его репутации. Впрочем, я также слышал о Лакане, что он был великим диагностом. То есть он и правда был чуток к тому, что происходит с людьми и что творится у них внутри. Наряду с семинарами в течение многих лет он вел постоянную практику, поэтому он точно знал, с чем сталкивается, что и дало ему возможность разработать эту совершенно удивительную систему со всеми ее сложными философскими и психоаналитическими референциями.
В каком-то смысле при желании всё это можно применить к политике. У вас есть господин, некий недоступный лидер. У вас есть дискурс университета, дискурс «-измов», дискурс ваших ортодоксальных последователей, которые заняты тем, что указывают, как вам надо думать, а как не надо, что правильно, а что неправильно. У вас есть и другие последователи, которые хотят получить от вас ответы; это истерики. И, наконец, у вас есть l’écoute, аналитик. Аналитик будет тем человеком, тем Лениным, который слушает, чего на самом деле хочет общество. Каковы его проблемы? Каковы его ритмы? И вы видите, что для Лакана господин — это Фрейд. Интерпретаторы — люди из университета, но аналитиком является он сам. Для других, конечно, он становится господином, и тогда всё это разыгрывается заново. Жак-Ален Миллер — часть дискурса университета, но позже он занимает — или пытается занять — позицию господина, или, по крайней мере, представителя мертвого господина. Возможно, господин всегда мертв. Но я думаю, что Лакан идентифицировал свою позицию с позицией аналитика.
Итак, попробуем разобраться. Я еще не сказал вам, где мы находимся в связи с неврозом. Я упомянул две его разновидности, но есть еще и перверсия, которая совершенно из другой области. Лакан говорит, что невротик — тот, кто верит, что счастье существует. И вот внезапно вы немного лучше понимаете суть этой идеи. Счастье — идея другого. Вы знаете о самоубийствах во время праздников. Они происходят потому, что субъект верит, что в этот период счастливы все, кроме него. Необходимо верить — здесь проявляется нечто вроде сартровской серийности, — что другой счастлив. Это то, что происходит с другими людьми. Они счастливы, а я подавлен, и меня терзают всевозможные фрустрации. У невротика это выражается еще острее. Так что невротик в некотором смысле по-сартровски заморозил свой выбор в форме счастья другого и произвел из своего несчастья статичное чувство безнадежности.
Думаю, дело здесь в том, что нечто, называемое нами счастьем, является, как я уже сказал, проекцией на другого, формой несуществующей полноты. Мы обнаружим, что, по Лакану, прежде всего желание в принципе не может быть удовлетворено и что в некотором смысле отсутствие удовлетворения само по себе может стать неким желанием. Это что — форма пессимизма? Не совсем. Лакан проводит различие между желанием и jouissance (через минуту я объясню, что это такое), видом желания, сознающего, что желание не может быть удовлетворено; Лакан связывает этот вид желания с фрейдовским влечением к смерти. Мы скоро к этому вернемся. Итак, в некотором смысле это понятие полноты — а мы наблюдаем его у всех этих людей — является источником чего-то другого, о чем вы сразу же узнаете из некоторых эссе или фрагментов, которые я вам дал, и что, как мне кажется, является фундаментальным для всего постструктурализма. Это идея о том, что по-французски называется schiz, разрыв, béance, зияние, расстояние между, трещина, разрез. Дойдя до Альтюссера, мы увидим, что он очарован историческим разрывом, который является эпистемологическим разрезом или разрывом. Всегда присутствует идея о том, что полноты не существует. Нет полноты настоящего. Нет полноты удовлетворения. Повсюду заявляет о себе структура разрыва. Откуда она берется? У Сартра, очевидно, нет никакого en-soi-pour-soi. Мы постоянно гоняемся за этой идеей бытия. Мы хотим быть en-soi, но таким, у которого есть сознание. Это своего рода реализация нашей расщепленной идентичности, но такая реализация онтологически невозможна. На мой взгляд, у Сартра эта идея не так ярко выражена. Не думаю, что существует сартровское понятие разрыва или чего-то подобного, но сам этот мотив у него присутствует. Это дистанцирование от себя. Но у Лакана речь идет о неудовлетворенности желания, и мы увидим, как это проявляется у других людей. Я думаю, что это фундаментальный способ, каким все эти люди становятся теми, кого Бадью предпочитает назвать антифилософами, поскольку философия, так или иначе, всегда говорит вам, как нечто есть. Онтология хочет сказать вам, чтó есть бытие. Но для этих людей бытия нет. Есть только разрывы в бытии. Хайдеггер — забавный переходный случай, ведь, хотя он и утверждает, что Dasein в этом смысле не есть, он продолжает гоняться за Sein, за некоторым опытом бытия, который, с его точки зрения, на самом деле доступен одной лишь поэзии или открывается путем отступления к более полному, более древнему состоянию, своего рода хайдеггеровской утопии прагерманской деревни и леса — в духе того, что позднее мы обнаруживаем у наших утопических антропологов. Так что в этом аспекте положение Хайдеггера оказывается двойственным.
Давайте сразу перейдем к вопросу о jouissance. Глагол jouir во французском языке является обсценным и отсылает к оргазму, но существительное jouissance — слово вполне пристойное. Что оно может означать в английском языке? Жижек придумал хороший перевод этого слова через дефис: en-joy-ment. «Радость» (joy) в центре этого слова обладает для Жижека очень сильным сексуальным подтекстом. Но en-joy-ment — идея сверхнаслаждения. Вы понимаете, что для всех этих людей удовлетворение желания — это не удовольствие. Удовольствие — это защита от тревоги. Удовольствие — это противоположность jouissance. Когда вы ищете удовольствия, вы делаете это для того, чтобы восполнить нехватку и отгородиться от тревоги. Поэтому удовлетворение желания, будь оно возможно, не было бы удовольствием. Сократ сравнивает его с зудом. Я привел вам пример со стаканом воды, который вы выпиваете, испытывая сильную жажду. Во всяком случае, это очень мимолетное удовольствие. Так что же такое jouissance как сверхудовольствие? Я думаю, что в некотором смысле оно соответствует движению Канта от прекрасного к возвышенному. У вас есть прекрасное, которое является удовольствием в области гармонии. А кроме того, у вас есть нечто иное — возвышенное, и оно гораздо более пугающее, как, например, непреодолимая сила Альп, или моря, или чего-то такого, что затмевает и разрушает человека. В некотором роде это и есть jouissance по Лакану. Существуют ли моменты jouissance? Ну конечно, но иного порядка, чем удовлетворение желания. Думаю, в определенной степени они сопоставимы с сартровским en-soi-pour-soi.
Но нам нужно знать, в чем заключалась особенность Фрейда, его поздняя идея влечения к смерти. Она выросла из его столкновения с Первой мировой войной, когда у солдат, страдающих военным неврозом, Фрейд обнаружил опыт травмы, с которым раньше не встречался. Согласно классическому Фрейду, травма носит сексуальный характер. Это может быть жестокое обращение взрослого с ребенком, что угодно такого рода. Но лечение разговором позволяет выявить эту травму и от нее избавиться. И тут вдруг появляется травма, вызванная ужасом, бомбами, смертью, убийствами, с ней не справиться тем же способом. По какой-то причине этот опыт продолжает возвращаться. Травма представляет собой нечто неизжитое. Вы возвращаетесь к ней вновь и вновь. Вы не можете от нее избавиться. Угнетение завораживает. Сама боль завораживает.
Так что же такое влечение к смерти? Фрейд говорит, что организмы формируются желанием сохранить свою жизнь и у организма, столкнувшегося с желанием, есть два способа справиться с ним. Эрос и Танатос. Эрос — влечение к жизни, эротическое желание, Танатос — это желание смерти, которое Лакан предпочитает называть не «инстинктом», а pulsion — «влечением». Эрос говорит: «Я пойду длинным путем и в конце концов достигну своего желания. Это очень сложно. Мне придется пройти через весь мир». Танатос говорит: «Это невыносимо. Я удовлетворю свое желание другим путем: через смерть». Смерть означает, что у меня больше нет никаких желаний. Смерть дает немедленное удовлетворение. Она избавляет от желания, тогда как другой маршрут, Эрос, тоже направлен на избавление от желания, но путем его удовлетворения. Думаю, раз уж мы об этом заговорили, я скажу вот что: мне пришло в голову, что сартровский пример с тревогой, который я вам приводил, релевантен. Сартр понимает тревогу иначе: представьте, что вы — альпинист на скале. Как мне преодолеть этот ужасный спуск по узкому краю пропасти? Я могу это пережить. Могу очень осторожно прокладывать путь, продвигаться вперед, держаться за определенные вещи. Такое поведение продиктовано страхом упасть. Или, говорит Сартр, можно броситься вниз. Это тоже избавит меня от проблемы, так? Это своего рода влечение к смерти. Теперь нам больше не придется испытывать тревогу.
Что это значит с точки зрения желания? Это значит, что для Лакана — и в этом его фундаментальное отличие от Фрейда — не существует никакого влечения к жизни. Нет никакого Эроса. Всё есть Танатос — и Танатос есть витализм, — поскольку желание не может быть удовлетворено. Даже если вы удовлетворите желание, это будет провалом, ведь это удовлетворение не удовлетворит первичное желание, то есть желание организма. Я думаю, что именно в этой точке Лакан соприкасается с метафизическим, как и Сартр, — с самой функцией жизни. Опять же, мы можем вернуться к этому, поскольку это связано с Реальным.
Здесь мы возвращаемся к исходной лакановской периодизации: Воображаемое, Символическое и Реальное. Первые два пункта, скажем так, завязаны на развитии: они основаны на том факте, что человеческие существа рождаются неполноценными организмами, которые должны каким-то образом развиваться, в отличие от некоторых форм жизни, которые появляются (если вообще появляются) полностью развитыми. Таким образом, связь Воображаемого и Символического (где Символическое — это язык) проистекает из того факта, что, будучи новорожденным, вы являетесь infans. «Младенец» (infant) означает «неговорящий». Стало быть, вы брошены — в хайдеггеровском смысле — в эту ситуацию бытия. Там вы откроете для себя прежде всего Воображаемое, а затем вы попадете в язык. В конечном счете эти вещи неразделимы, и всё же это разные стадии, о которых можно говорить разное и в связи с которыми можно ставить разные диагнозы. Что касается Реального, то с ним и правда никогда не справиться. Реальное, как я уже говорил, это Ding-an-sich; оно врывается в ваше сознание, и порой это означает психоз, а порой — нечто непреодолимое. Вот одно из официальных определений Лакана: «реальное, или то, что таковым воспринимается, является тем, что категорически противится символизации»[72]. Реальное совершенно не поддается лингвистическому выражению. Итак, вы понимаете, что мы не можем сказать, что такое Реальное, ведь именно в этом оно и заключается: в том, что мы не можем сказать, что это такое. Мы просто должны научиться что-то с ним делать.
Таким образом, карьера Лакана строится вокруг трех этих вещей. Первые семинары посвящены Воображаемому — точнее, они о том, что такое Воображаемое и как мы должны развивать вид мышления, который немного превосходит Воображаемое, и это будет Символическое. В наших терминах, в рамках этого курса, мы можем сказать, что Воображаемое — то, что открывают феноменологи. Затем приходит лингвистика и показывает, что феноменологи правы, но этого недостаточно. Они не понимают, что не существует такой вещи, как чистое сознание. Они не понимают, что в этом чистом сознании есть зазор, разрыв, трещина. Вот что привносят лингвисты. А затем в какой-то момент Лакан открывает влечения. Есть три фрейдовских влечения, о которых вы, несомненно, знаете: оральное, анальное и генитальное. Сегодня это уже достаточно очевидные вещи. Лакан хочет сказать, что, помимо них, есть и другие влечения, потому что, если расширить желание — и это сверхжелание, которое и есть влечение к смерти, — становится ясно, что желать можно и всевозможные другие вещи. Так, например, у нас есть скопическое желание, желание смотреть, желание визуальности. Вы знаете, чтó немцы говорят о визуалах и аудиалах — Augenmenschen и Ohrmenschen. Одни люди восприимчивы к живописи, другие — к музыке. Что ж, в некотором роде в этом и состоит идея Лакана, ведь у Лакана и Фрейда большая проблема с тем, что Фрейд называет сублимацией. То есть мы не имеем дело с этими тремя изначальными желаниями всё время. Мы занимаемся другими вещами. Как мы либидинально инвестируем в эти другие вещи? Ну, путем сублимации. Но что это такое? Наступит момент, когда у Лакана появится теория сублимации. Это будет называться le sinthome, и семинар с таким названием посвящен Джойсу. Лакан, судя по всему, познакомился с Джойсом в юности и всегда был им очарован. Но пока отложим это, пусть вопрос о том, как это вписывается в третью стадию, останется для нас своего рода загадкой.
Однако работа Лакана разделена по этим линиям: Воображаемое, затем Символическое, потом Реальное и влечения. Славой Жижек разработал очень интересный, сложный, но весьма убедительный способ рассмотрения этих трех моментов[73]. Он говорит, что в каждом из них по-разному расставлены акценты. Допустим, у вас доминирует Воображаемое. Да, но у вас может быть Воображаемое, направленное на Воображаемое, Символическое, направленное на Воображаемое, и Реальное, направленное на Воображаемое. И то же касается Символического и Реального. Так что это дает нам не три, а девять различных видов интерпретации.
Итак, первый текст из тех, что я предложил вам к прочтению, — «О структуре…» — представляет собой речь, которую Лакан произнес в решающий момент. Я уже упоминал 1967 год. В том же году американцы наконец поняли, что происходит во Франции, и организовали в Университете Джонса Хопкинса большую конференцию, на которую пригласили многих знаменитостей. Полагаю, там не было только Фуко и Леви-Стросса, зато был Деррида. Был Барт. Лакан согласился приехать. Это была его первая продолжительная поездка в Соединенные Штаты. Текст, что я вам дал, взят из книги, которую иногда называют «Структуралистские разногласия». В более ранней версии она называется «Языки критики». Кое-что в ней устарело. Там рассматриваются вопросы, актуальные в 60-е годы, вопросы, возникавшие у гуманистов, но многое из этого по-прежнему актуально, и это очень удобный материал для изучения, по крайней мере доклад, написанный Лаканом по-франглийски. Так уж вышло, что я знаю его переводчика, который когда-то был моим коллегой, и этот текст сводил его с ума. Он говорил: «Дайте мне французский текст, чтобы я мог подготовить перевод». А Лакан хотел импровизировать. Он хотел сам всё проговорить, что он в конце концов и сделал на своем ломаном английском, и перевод — своего рода обратная переработка в чуть более стандартный английский, чем тот, который был у Лакана. Он удерживал внимание публики, и ему было что сказать, но его текст не похож на большинство других эссе. То есть Лакан понимает: аудитория ничего не знает о том, что он говорит, — им надо всё объяснять, а это невозможно, поэтому он хватается за разные темы. Моя любимая (и одна из самых известных) — его рассказ о бессознательном. Я всегда считал — возможно, ошибочно, — что он остановился в Нью-Йорке и отправился на конференцию в Балтимор поездом, очень рано, возможно даже ночным. И вот рано утром он просыпается и видит Балтимор в лучах рассвета. Вывод будет таков: l’inconscient, c’est Baltimore à l’aube. Бессознательное — это Балтимор на рассвете, сцена, которую я мельком вижу из окна поезда. «Когда я готовил для вас этот небольшой доклад [это, конечно, ложь, ничего он не готовил. — Ф. Дж.], стояло раннее утро. В окно я мог видеть Балтимор. Момент был весьма любопытный, так как свет был еще не вполне дневной и неоновая вывеска каждую минуту показывала мне ход времени. Движение на улице, естественно, было оживленным. И я про себя заметил, что всё, что я мог видеть, за исключением нескольких деревьев вдалеке, было результатом мыслей — активно мыслимых мыслей [вождение автомобиля, открытие бизнеса, продажа вещей, прогулка. — Ф. Дж.], в которых функция, выполняемая субъектом, не была вполне очевидной. В любом случае так называемое Dasein [хайдеггеровская человеческая реальность. — Ф. Дж.], будучи дефиницией субъекта, присутствовало там в форме довольно неустойчивого, угасающего наблюдателя»[74]. То есть вы видите объекты, места, здания, машины всех этих людей, они там, но вы не видите человеческих субъектов. Вот что такое бессознательное — Балтимор ранним утром. Это пейзаж, который является ландшафтом человеческой деятельности, в котором субъект не виден.
Это неплохое представление о том, что такое бессознательное, но мы увидим и другие. Лакановское представление бессознательного является чуть более красочным. Первое определение, которое Лакан дает бессознательному, таково: оно структурировано как язык. А вот еще одно: бессознательное — язык Другого. Так что же это такое? Вернемся к infans. Что такое язык для этого infans? Это бормотание повсюду вокруг него. Он, она, кто угодно, не знает, что такое язык. У младенца нет языка, но у него есть среда, звуковое окружение, и время от времени теплое тело обнимает его, удовлетворяя его бессловесные, безымянные желания. Это теплое тело будет называться — и это еще одна лакановская загадка — das Ding. И мы вернемся к нему в следующий раз. Лакан берет это из очень раннего неопубликованного научного текста Фрейда, еще не ставшего настоящим Фрейдом, под названием «Набросок психологии», но нам это неважно. Итак, в этом вопросе о Воображаемом и Символическом есть что-то связанное с первичными отношениями. На самом деле Символический порядок — всегда другой. Кому он может принадлежать? Вам он не принадлежит, но не принадлежит он и любому другому индивиду. Это сартровская серийность. Мы знаем, что есть другой. Это как свет. Он проговаривается вокруг вас, и возможно даже — и это часть структурализма в целом, на внешнем контуре его идеологий, — он проговаривает вас самих. Может, вы и не говорите. Может, язык нечеловечен. Может, выводить человечность существ из того факта, что они говорят, — вовсе не по-человечески. Мы — животные, которым навязали этот болезненный опыт говорения. По этому поводу есть несколько историй. В начале XIX века на юге Франции был обнаружен одичавший ребенок. Как и в случае бедного Иши (который, однако, был уже взрослым), с ним никого не было. Его не воспитывали волки, как Ромула и Рема, и у него не было языка. Один из великих психиатров той эпохи взял мальчика к себе, и по истории этого эксперимента Франсуа Трюффо снял фильм. Он называется «L’Enfant sauvage» («Дикий ребенок»). Теперь вы знаете, что sauvage означает не «дикарь» (savage), а «дикий» (wild). На английском языке этот фильм называется «The Wild Child», и снят он в 1970 году. В нем рассказывается о попытке психиатра воспитать мальчика и обучить его языку. И вы увидите — это как раз та часть фильма, которая для нас показательна, — что обучение языку ужасно болезненно для ребенка. Попытка привить язык — ужасное наказание. Исходя из этого, можно предположить, что, возможно, язык не был предназначен для нас. Может, это не человеческая вещь. Может, это нечто иное.
Во всяком случае, изучение языка что-то делает с нами как с субъектами. Это и есть открытие Символического. А позже я узнаю, что в языке для меня есть всевозможные места. Я могу быть субъектом, объектом, даже глаголом. Лакан проиллюстрирует это в своем анализе «Украденного письма» Эдгара Аллана По; здесь Лакан показывает, что у письма, которое, с его точки зрения, является языком, есть различные позиции, и субъект может их по-разному занимать. Так что я не просто единый субъект. Я — множество субъектов в этой структуре, созданной для меня языком. Но как насчет Воображаемого? Откуда оно берется? У языка множественные позиции. Или, скажем, три. Есть я, есть другой, и есть язык — третья позиция за пределами нас обоих. Но Воображаемое — это двойка. Оно всегда бинарно, ведь это именно то, что я вижу, как вам теперь прекрасно известно, в зеркале.
У меня есть сомнения, поскольку нельзя злоупотреблять такими вещами, но Дидро, редактор encyclopédie в XVIII веке, написал очень интересный текст под названием «Письмо о слепых»[75]. В тот период текст Дидро представлял большой интерес. Один очень известный математик был слеп. Могут ли слепые понимать формы? Как они могут понимать формы, если с рождения слепы? На самом деле кто-то задал этот вопрос применительно к стадии зеркала. Как слепой ребенок может понять стадию зеркала? Вы поймете, что стадия зеркала, как и сартровский взгляд, — это онтическая версия единства. Смысл ви́дения тела в зеркале заключается в том, что это тело едино. До этого ребенок не знает, что оно таково. Тело чешется в определенных местах. Какие-то его части мокрые. А какие-то испытывают голод. Это просто масса ощущений, и теперь он внезапно видит, что все эти ощущения — части единой центральной вещи, и эта единица может быть моим «я». Но мы знаем, что идея «я» сама по себе иллюзорна, и мы увидим, что понятие Единого у всех этих мыслителей отныне также будет концептуальным врагом, поскольку нет никакого «Единого». Оно расколото. Оно расщеплено. В нем есть разрыв и так далее и тому подобное.
Мы вернемся к этому в следующий раз, обратившись к «Инстанции буквы…». Вкратце: что касается Символического, как оно здесь изображено, просто ограничьтесь метафорой и метонимией. Пока этого будет достаточно. А потом мы сосредоточимся на зрении как объекте, взгляде и так далее. И раз уж всё связано со всем, мы разберем как можно больше лакановских тем.
И еще одно: фрейдистская предпосылка всего этого — кастрация. Вы понимаете, что, с точки зрения Лакана, по Фрейду, мужчина хочет избежать кастрации, угроза которой исходит от отца. Это также связано с Эдиповым комплексом. Но, по Лакану, кастрация необходима. Метафорически кастрация означает, что желания неудовлетворимы, а если вы не подверглись символической кастрации, то думаете, будто желания удовлетворимы. Вы думаете, что счастье существует; думаете, что удовлетворение существует, и так далее. Так что воспринимайте понятие кастрации очень символически, если хотите — в обычном смысле этого слова, но вы будете сталкиваться с ним снова и снова, и следует знать, какое место оно здесь занимает. Это ключевая привязка Лакана к ортодоксальному фрейдизму, скажем так, но в то же время и его ключевое изменение. Ладно, продолжим в следующий раз.