Возвращаюсь в дом Алана с ощущением, что я украла что-то огромное и прекрасное, и теперь прячу это сокровище в самом потайном кармашке души. Воздух здесь, в этих стенах, кажется густым и спертым после той городской квартиры, где пахло свободой и Русланом.

Прошло несколько дней и все вернулась на круги своя. Я в доме у мужа, а Руслан у себя. Как не хотелось остаться с ним, но сначала нужно утрясти формальности. Чертовы бумажки, которые значат в этой жизни больше истинной любви.

Я только-только пришла из магазина, еще даже сумку не успела поставить, как из гостиной слышу взволнованный голос Алана. Редкость, чтобы он повысил голос, тем более на мать.

Подхожу к проему, замираю, как вор, наблюдаю картину. Свекровь сидит, растерянно почесывая руку, а Алан стоит над ней, весь из себя собранный и резкий, будто на дежурстве.

— Мама, что с тобой? Что с рукой? — спрашивает он, а в голосе — сталь.

— Да не знаю, сынок… Чешется, — бормочет она, избегая его взгляда. — Да, клеща с себя сняла, постоянно чешется.

— Когда это случилось? — он сводит брови.

— Вчера. Кажется…

— Вчера? Мама! Ты как маленькая! — его голос действительно взвинчен, и это заставляет меня округлить глаза. Никогда не видела, чтобы он так с ней разговаривал. Обычно холодные глаза сейчас горят настоящей тревогой.

Он резко берет ее руку, осматривает место укуса. Я не знаю что он там видит, но лицо становится каменным.

— Быстро собирайся, поедем в больницу.

— Сынок, зачем в больницу? Не хочу я, — свекровь съеживается, словно пытаясь стать меньше.

— Клещи — это опасно, мама! Ехать нужно было еще вчера! — он не кричит, но каждое слово отчеканено, как приказ.

— Да не говори ерунды, всю жизнь их с себя снимала, ни разу ничего не было.

— Мама! — он хлопает ладонью по столику, и я вздрагиваю. — Я сказал, соберись. Или я тебя так отвезу, в халате.

Она что-то бормочет, но покорно одергивает свой домашний халат, поправляет платок на голове. В ее глазах читается не столько страх перед больницей, сколько раздражение под сыновьим нажимом.

Алан замечает меня в дверях. Его взгляд на мгновение задерживается на мне, не вижу упрека в его взгляде, только усталую решимость.

— Мадина, ты как раз вовремя. Едем в больницу. Помоги ей собраться. Пожалуйста, — добавляет просительно.

Я киваю, словно на автомате. Не могу отказать в столь малой просьбе. Внутри все обрывается. Только что я летала на крыльях, строила планы, как мы с Ясином начнем новую жизнь. А теперь эта реальность словно стена. Случившееся в городе кажется далеким и несбыточным сном.

Ясин в гостях до вечера у двоюродной сестрички, за него не беспокоюсь. Лиана родная сестра Руслана, очень добрая женщина и мама Рузанны, присмотрит за детьми. В том доме сын в безопасности, уж сколько раз он сбегал туда на своих двоих, как дорогу запомнил, так не зарастает тропа.

Но уровень тревожности повышается, Алан не стал бы поднимать панику зря.

Поездка в больницу растягивается, свекровь ворчит всю дорогу. Часы ожидания в приемной тянутся мучительно. Алан ходит по коридору, сжав кулаки. Поздний вечер, дежурный врач пропадает где-то. Свекровь ноет и ворчит, в основном только мне на уши. А я сижу, сжимая в руках телефон, так и не посмев написать Руслану. Чувствую, как почва уходит из-под ног.

И теперь я тоже нервничаю. Прошу сестру оставить Ясина у себя, коротко поясняя, что мы застряли в больнице.

Врач отвечает, что вакцин нет, отправляет в город.

Алан не спорит. Его лицо все больше меня пугает своей непроницаемостью. Он молча разворачивается, и мы снова в машине. Свекровь уже не ворчит, она напугана этой ночной поездкой, молчанием сына и моей неестественной отстраненностью. А я ничего не могу с собой сделать, меня словно пыльным мешком прибили, я лишь отстраненно отмечаю новый пункт прибытия.

Мы мотаемся в областную больницу, и каждый километр кажется вечностью. Я вижу, как белеют костяшки пальцев нашего водителя на руле.

В городе, наконец, в центральной городской находится вакцина. На дворе глубокая ночь. Врач, пожилой уставший мужчина, разводит руками на вопрос Алана об анализах:

— Самого клеща нет? Значит, будем наблюдать. Время, покажет, молодой человек. Теперь только надеяться. Можем в стационар положить.

От стационара мама категорически отказывается.

Возвращаемся домой под утро, село спит. Я помогаю уложить свекровь, она быстро засыпает. Алан стоит посреди гостиной, не включая свет, смотря на рассветное небо. Мне немного страшно видеть его в таком состоянии. Он не двигается, спина прямая, как напряженный столб.

Чем я могу его утешить? Ничем. Только действием. Приготовить чай, поставить перед ним на стол.

— Все будет хорошо, Алан. Всевышний поможет.

Он кивает, не глядя. Его молчаливая агония режет меня по живому. В этой тишине так громко звучат мои собственные мысли о Руслане, о нашем украденном времени, и мне до боли стыдно за них.

— Иди спать, Мадина, — хрипло звучит его голос как пощечина.

* * *

Утро приносит не облегчение, а новый виток хаоса. Не успеваю как следует прийти в себя после бессонной ночи, как на пороге возникает Медни с своим маленьким сыном на бедре. Лицо ее вытянуто от любопытства и непритворной тревоги.

— Мама звонила, сказала, вы в больницу ночью ездили! Что случилось? — ее глаза быстрыми, жадными взглядами сканируют двор, будто пытаясь найти следы катастрофы.

Прежде чем я успеваю ответить, начинают стекаться родственники. Тетушки, дяди… Переполох, словно на похоронах. Все интересуются здоровьем Асият. Имя свекрови всплывает в разговорах, и я автоматически повторяю его, отвечая на расспросы, сама не своя. Голова гудит, веки налиты свинцом.

И вот, в самый разгар этого общего смятения, сквозь толпу родственников я вижу его. Руслан держит за руку Ясина.

Ноги невольно подкашиваются. Я искренне думала, сын у его сестры Лианы! Но за руку его ведет Руслан! Сердце заходится в груди — от тревожного предчувствия, что все все поймут, и хочется спрятаться и спрятать сына.

Ясин, ничего не подозревая, тут же устремляется к сыну Медни, и они начинают возиться с машинками на полу. А я застываю на месте, не в силах оторвать взгляд от Руслана. Он стоит в дверном проеме, его взгляд — раскаленный добела — пригвождает к месту. В его глазах вопрос, упрек, требование. Наверняка хочет поговорить. Но до чего же неудобно сейчас и не вовремя.

Чувствую, как кровь приливает к щекам. Мне кажется, что каждый, кто посмотрит на меня, все поймет по моему растерянно у лицу. Все увидят, как я провела эти выходные, что его руки помнят каждую клеточку моего тела. Стыд и желание бьются во мне, как две птицы в одной клетке.

Он делает едва заметное движение головой в сторону выхода.

“Иди за мной”, — говорит его взгляд. Я чуть заметно качаю головой. Нет. Не здесь. Не сейчас, смотрю умоляюще:

“Руслан, не сейчас, пожалуйста!”

Отворачиваюсь, делаю вид, что меня зовут на кухню, и позорно бегу, чувствуя его горящий взгляд между лопатками. Наливаю воду в чайник, руки трясутся. Краем глаза вижу, как он неспешно движется вдоль стены, словно волк, выслеживающий добычу.

Не смогу в этот момент говорить. Я не готова. Одно неверное движение, один шепот — и все рухнет. Стыд обрушится на нас, а “болезнь” Асият станет лишь первым актом трагедии.

Когда он оказывается слишком близко, я ловко разворачиваюсь с полным подносом пустых чашек и иду в сторону кухни. Когда он пытается перехватить меня у выхода во двор, я делаю вид, что не замечаю его, и обращаюсь к тетушке с вопросом о здоровье ее внучки.

Каждый раз, когда наши взгляды встречаются, в воздухе будто проскакивает искра.

Он злится, я вижу это по напряженной позе. Челюсть на красивом лице играет желваками, стоит как командир на плацу, скрестив руки на груди и расставив ноги по ширине плеч. Ну до чего же невыносимо красив. Военная выправка делает его еще притягательнее, словно крепость, которую невозможно разрушить, но от вида которой захватывает дух и перехватывает дыхание.

Он как будто не понимает моей осторожности, для него все просто — он хочет меня, значит, должен быть со мной сейчас.

Но для меня ничего не просто. Я зажата между его страстью и страхом публичного разоблачения, между жалостью к Алану и безумной тоской по Руслану.

В очередной раз он подлавливает меня у входа под навес, и за локоть утаскивает в сад, припирает к стене. Вглядывается в мои глаза несколько секунд, я даже слова вымолвить не успеваю, как он впивается в мои губы жадным поцелуем, а я стою оглушенная, руки повисают безвольно, в растерянности уплываю в свои ощущения. Меня словно всю обварили кипятком и нет возможности избавиться от оглушающего оцепенения и обжигающих, невыносимых ощущений.

— Это, чтобы ты больше не смела бегать от меня, — шепчет в мои губы улыбаясь.

— Наглец, — только и могу выдавить ошарашенно, а немного придя в себя отталкиваю.

Но разве эту гору мышц можно сдвинуть с места?

Рус сам отступает.

Я озираюсь по сторонам опасливо. Никого нет поблизости.

— Нам нужно поговорить.

— Нужно поговорить, — произносим одновременно.