Наконец-то. После этой дурацкой погони по всему дому, я ее все-таки прижал здесь, в тени за домом. Припер к стене чувствуя, как она вся дрожит, пойманная птичка. Глаза испуганные, большие. Не надо бояться меня, птаха. Я же не съем.

Пытается что-то сказать, но я не даю. Губы ее такие мягкие, залипательные. Впиваюсь в них поцелуем, жадным и ненасытным. Чтобы помнила, знала, чья она.

Она замирает, руки повисают плетьми, потом ощущаю, как все ее тело медленно тает, начинает отвечать мне. Это длится всего секунду, словно вечность. Разрываю поцелуй, чтобы не улететь окончательно, смотрю в растерянные глаза.

— Это, чтобы ты больше не смела бегать от меня, — говорю я, и сам не могу сдержать улыбку. Вид у Мадины такой ошарашенный, милый.

— Наглец, — выдыхает она и слабо пытается оттолкнуть меня. Смешно. Она думает, это что-то изменит? Но я сам отступаю на шаг, даю ей пространство.

Она тут же озирается, как мышка, проверяя, не увидел ли кто. Никого. Только мы вдвоем оккупировали задний дворик.

— Нам нужно поговорить, — говорю я серьезно, вспоминая для чего искал ее встречи.

— Нужно поговорить, — произносит она одновременно со мной, на ее лице мелькает тревога.

— Что случилось за день, пока мы не виделись? — в ее расширившихся глазах проскальзывает беспокойство.

Вот он, момент истины. Выдохнуть и сказать, что нам предстоит расставание.

Не могу уехать не попрощавшись с Мадиной, единственной, что заставляет чувствовать, мое очерствевшее сердце.

— Много что случилось, — начинаю я, голос звучит хриплее обычного. Лучше резать правду сразу. — Меня вызывают в часть.

Она замирает, буквально превращаясь в статую. Лицо бледнеет.

— Зачем? Почему? — ее шепот полон ужаса. — Ты же ранен!

— Не знаю точной причины, — говорю полуправду, стараясь быть убедительным. Внутри все клокочет. — Наверное, по документам, бюрократия. Не бойся. Все хорошо будет.

По беспокойным глазам читаю — не верит. Я сам не поверил бы своим жалким оправданиям.

Делает шаг навстречу, пальцы впиваются в рукава моей камуфляжной куртки, сжимают ткань так, что костяшки белеют. Осматривает беспокойно, наконец замечая мою форму.

— Ты снова в военном. Ты, что уезжаешь, сейчас?! — в ее глазах тонна боли поблескивает влагой.

— Да. Надо ехать. Это приказ. Не подлежит обсуждению.

— Нет-нет… Не езжай. Скажи, что не можешь, что рана не зажила!

— Мадина, я не могу оспорить приказ, — накрываю ладонью ее холодные, сжатые пальцы. — Ты же понимаешь.

— Рус, Русланчик, нет, ты не можешь меня оставить, — ее взгляд мечется по моему лицу, эмоции сменяются от паники до растерянности.

Могу, еще как могу. Наверно это она читает в моем взгляде.

В ее шоколадно распахнутых глазах появляется та же пустота, что была четыре года назад. Та же боль и отчаяние. Пальчики на моих рукавах слабеют, разжимаются.

И мне хочется разбить, раскурочить что-нибудь от бессилия, ее тихого смирения.

Не могу оставить ее в таком состоянии.

Тяну Мадину за собой, вглубь сада, подальше от случайных глаз, где можно спрятаться за стволами деревьев и первая молодая листва, укрывает от взоров. Она безвольно следует за мной в безмолвном подчинении, кажется, что из ее тела разом выкачали всю жизнь. Молчаливая, послушная марионетка, пустой взгляд, что хочешь, то и делай с ней.

По сердцу режет тупой болью, невыносимо видеть ее такой. Не могу уйти, пока она такая отрешенная.

Прижимаюсь лбом к ее лбу. Дышу ее дыханием. Оно сбивается, прерываясь на полувздохе.

— Ты снова бросаешь меня, — обреченно шепчет, в глазах поселяется бессмысленная пустота и застывшие слезы.

— Нет, нет, — поднимаю ее лицо, обхватив ладонями. — Слушай меня, — говорю, глядя прямо в глаза. — Я вернусь. Обещаю. Обязательно. Ты только не плачь.

Целую ее. Коротко, но со всей яростью и тоской, разрывающими изнутри. Хочу вложить в эту клятву всю свою любовь и веру.

— Я люблю тебя, ты слышишь? Люблю, — прижимаю ее маленькую голову к своему заполошно стучащему сердцу — оно не лжет. Обнимаю, убаюкивая вздрагивающие плечи.

— Я буду писать, как только смогу, — шепчу, отрываясь. Ее губы горят, по щеке скатывается одинокая слезинка, собираю соленую влагу губами, — Все будет хорошо. Верь мне. Верь мне, пожалуйста.

— Я верю, — шелестит едва слышно.

Есть еще время до поезда на Москву и я тяну его, запоминая эти мгновения.

— Я хочу, чтобы ты ждала меня, я вернусь и заберу тебя, где бы ты не была.

— Хорошо, — покорно соглашается, поглаживая поверх камуфляжки.

Целую ее пальчики, она прячет глаза, смаргивая слезы.

— Не плачь.

— Не буду.

Она смотрит на мое лицо с тоской и надеждой, будто запечатлевая мои черты на столетия, нежно касается щеки ладошкой. И мне, как урчащему коту, хочется льнуть к ее ласковым рукаим.

— Не хочу отпускать, — тихо шепчет, — не спокойно сердцу.

На разрыв слова ее режут.

— Помолюсь за тебя…

С тяжелым сердцем покидаю ее, не оглядываясь. Не могу обернуться, если увижу ее лицо еще раз — разорвусь на части, но не уеду. А я должен, чтоб меня, должен!

Невыносимо ору внутри. Только жизнь подкинула надежду и тут же отодвигает границы времени, исполнения самого заветного моего желания.

Но я ж мужик — должен терпеть. Мадине сейчас во сто крат хуже, она остается в туманной безвестности с одним моим словом в обещании — вернуться. Вернуться, как можно скорее, но даже я не знаю насколько долго затянется бумажная волокита с моим увольнением и удастся ли просто расторгнуть контракт.

Сажусь в машину, Алан заводит мотор. В зеркале вижу, как она выходит из-за угла дома и замирает у ворот, прижав руки к груди. Маленькая и беззащитная.

Ремень безопасности стягивает грудную клетку, сминаю его в кулаке, оттягивая, сам не зная что хочу больше сделать. Либо выдернуть с корнем, либо оттянуть и вдохнуть полной грудью.

Провожаю ее взглядом в зеркале, пока очередной поворот не скрывает ее от моего взора.

— Разрули все это скорее, — советует брат, проследив мой взгляд.

Лишь один он посвященный в нашу большую тайну и единственный союзник на нашей стороне.

Я знаю, что бюрократия может затянуться надолго. Я все понимаю по голосу комбата. Это пахнет досрочным отзывом. Пахнет новой командировкой. А моя рана… она и правда затягивается быстро, как на собаке.

Но не надеялся, что настолько. Что врачи в части решат — я симулянт, что подкупил кого-то в госпитале. Начнется разбирательство. А итог всегда один — чтобы замять скандал, тебя отправляют туда, где можно доказать свою преданность.

Туда, откуда можно не вернуться.

Но ей я этого не написал. Не смог. Пусть хоть в ее сердце теплится надежда.

Мне нужно знать, что меня дома ждет любимая, мои родные и самые дорогие люди.

Прощай, моя любовь. Береги нашего сына.

Даст Бог, еще свидимся.