Алан выходит, прикрывая за собой дверь кухни, и сразу воцаряется другая атмосфера. Минуту назад Мадина была натянута как струна, полная невысказанного протеста.

Теперь она стоит передо мной, сладкая и манящая, принадлежит только мне.

Я не отпускаю ее талию, сидя на стуле, а только притягиваю ближе, утыкаюсь лицом в мягкость ее живота. Сквозь тонкую ткань платья исходит ее тепло, а запах… Запах ее кожи, смешанный с цветочной отдушкой шампуня, сводит с ума. Это сугубо женский, пьянящий аромат, и он настолько сладок, что руки сводит в порыве затянуть ее на колени, теперь она моя. Только моя, этой ночью я убедился в этом.

Она не та девочка с косичками, что бегала от меня по улицам после школы. Она стала женщиной. В изгибе талии, в мягкости, в которую я утопаю, в тихой силе, с которой она вынесла все эти годы. И я хочу ее именно такую — всю, без остатка. Не как воспоминание о прошлом, а как женщину, чье тело и душу мне предстоит заново открыть.

— Я виноват, — вырывается из меня хрип приглушенный ее платьем.

Виноват перед ней, перед годами, что забрали у нас. Виноват, что не забрал ее тогда, чего бы мне это ни стоило.

Она нервно вздыхает поверх моей головы, ее пальцы медленно зарываются в волосы, осторожно ведут по короткому ежику. Тихо кайфую от столь интимной ласки, хочется мурчать, как сытому, довольному жизнью коту. И кажется из меня вырывается парочка тии стонов, заглушенных ее телом.

— Да, ты виноват, — соглашается она, в голосе не слышно упрека, только усталая правда.

На душе становится теплее от того тихого признания моей старой вины. Я поднимаю голову, смотрю на нее снизу вверх. Губы сами расходятся в улыбке.

— Я рад.

— Чему?

Хмурит черные бровки на красивом лице.

— Ты согласна со мной. — крепче обнимаю ее, чувствуя, как под ладонями прогибается стан. — Давай начнем с согласия в нашей семье. С самого простого. Да, ты виноват. Да, я виновата. И мы оба это признали. А все остальное… все остальное мы вместе разрулим.

Она качает головой, но в уголках губ затаивается ответная улыбка. Смущенная, нерешительная, но самая прекрасная на свете. Я снова притягиваю ее к себе, закрываю глаза и просто дышу ею. В этом запахе, в этом тепле — мой новый дом. И я его ни на что не променяю.

Сижу, не в силах разжать тиски своих рук, чувство покоя, разливается по жилам вместо адреналина. Лежу головой на ее животе, а сам представляю, как под щекой тихо шевелится маленькая новая жизнь.

Закрываю глаза, и картина сама встает перед глазами, яркая, как явь.

Не эта чужая квартира с пахнущими чужими жизнями стенами. А свой дом. Не знаю еще где, но свой. С большими окнами, чтобы солнце било прямо в гостиную, как она любит. И с верандой, где мы будем вечерами пить чай и смотреть, как она возится в саду. Ее руки в земле, а на губах — вот эта краткая, только что пойманная мной улыбка.

И двое-трое детей. Не только Ясин, наш первенец, наш воин, уже бегающий по участку с самодельным луком, и куча этих карапузов. Девочка с ее глазами, гроза моя, на руках требующая “папа, кинь выше!”. Еще один пацан, упрямый, как я, цепляющийся за мою ногу, пока я пытаюсь дрова колоть. Шум, гам, топот маленьких ног по деревянному полу.

— Представляю, — говорю я, и голос мой звучит приглушенно, прямо в ее живот, — как ты меня будишь по утрам. Не утренний подъем в казарме, а ты.

Она перестает перебирать мои волосы, пытается оттолкнуть.

Не понимаю, откуда столь разительные перемены?

Прокручиваю в голове последние слова.

И тут только до меня доходит, что сморозил. Надо же было ляпнуть.

— И как же? — холодеет ее тон, руки повисают вдоль тела и я уже скучаю по их ласке.

— Подойдешь сзади, обнимешь, шепнешь что-то ласковое на ухо. А я притворюсь, что сплю, чтобы подольше продлить это мгновение.

Она тихо сдувается, чувствую, как отдается внутри нее вибрацией такая горечь. И я пытаюсь загладить этот момент, говорю все что намечтал, хочу разделить с ней это придуманное счастье.

— А потом, — продолжаю я, утопая в этой грезе, — будет запах кофе и твоих блинчиков. А на кухне уже будет орда голодных детишек, как птенчики ждать нового блинчика, чтобы тут же сцапать, и Ясин, важный, как старший, будет пытаться их усадить. А я буду смотреть на тебя, твой милый румянец и вспоминать нашу ночь, понимая, что и ты вспоминаешь, взглянув на меня.

Я знаю, это звучит как сладкая сказка. После окопов и казармы — непозволительная роскошь. Но черт возьми, я заслужил эту сказку. Мы заслужили.

— Я построю для тебя дом, — говорю я уже серьезно, поднимаю голову и смотрю ей прямо в глаза. Вкладываю в свой взгляд всю свою решимость. Все обещания. — Наш дом. С тобой. С нашими детьми. Не сразу, но построю.

Она смотрит на меня без сомнений. В глазах светится та же самая вера, что горит во мне. Она просто наклоняется и целует меня в лоб. Легко, как перышко. А по мне будто ток протекает по всем конечностям.

Этого достаточно. С этого всего и начнется наш дом. С ее согласия. С ее поцелуя. А остальное… остальное мы сделаем вместе.

* * *

То чувство парящего счастья, острое и пьянящее, которое словил после этих выходных, пульсирует где-то под ребрами, заставляя кровь разгоняться быстрее. Несу его в себе, как заряженный гранатомет, — и рвануть оно может в любой миг. Рука сама тянется к телефону, чтобы услышать ее голос, убедиться, что это не сон.

Отец останавливает в дверях, еще до порога. Взгляд тяжелый, испытующий. Несколько дней я не появлялся дома и не предупреждал, где пропадаю. Он, как старый волк, все понимает, чует неладное, беззаботным видом его не обманешь. Улыбка слетает при одном взгляде на него.

— Посиди со стариком.

Иду за ним склонив голову, нутром чую головомойку. Вот вырос уже, но чувствую себя мальчишкой, до ночи шатающегося на улице.

Он садится на диван, сцепляя ладони в замок, я напротив в узкое кресло.

— Сын, я уже старый… — начинает он, и голос его, всегда такой твердый, сейчас с непривычной усталостью.

— Да что ты говоришь, отец? — отмахиваюсь, пытаясь сохранить легкий тон, но внутри все сжимается. Знаю, что будет дальше.

— Помолчи, когда старшие говорят! — отрезает он, и я автоматически вытягиваюсь в струнку, как в детстве. — Так вот, стар я уже. Пожалей мою седую бороду, не позорь меня, не смеши людей своим… — поджимает губы, — не дожидайся моей смерти. Приведи мне свою избранницу. Ты уже взрослый, младшие братья и сестры подрастают, ты должен примером служить, — и смотрит так многозначительно, хочешь — не хочешь, проникнешься.

Он смотрит куда-то поверх моего плеча, на улицу, где суетятся воробьи.

— Видишь, как ласточки по весне трудятся, гнезда свои вьют, чтобы птенцов вывести… Семья, дети — это труд. Труд, который каждый разумный человек должен пройти в своей жизни. Вырастить достойное потомство, чтобы стыдно за своих детей не было.

Время пришло. Чувствую это всем нутром — ровной, уверенной тяжестью, будто перед штурмом. Промедление равно поражению. Сейчас или никогда.

Внутри все сжимается в тугую пружину. Момент истины настал, отступать больше некуда.

— Отец, совсем скоро я приведу домой невесту. — трудно произнести перед отцом продолжение фразы. Всю жизнь я преклонялся перед его возрастом, авторитетом, мудростью, и здесь пасую. — Прошу, прими ее, как мою жену. Как самую дорогую невестку.

Отец медленно переводит на меня взгляд, так похожие на мои глаза сужаются.

— Кто она? Сватов к кому отправлять?

— Я сам все сделаю.

— Сам? — его густые брови сходятся в одну сплошную седую полосу. — Не девица?

Тишина повисает тяжелым свинцом. Он все видит насквозь. Все понимает. В его глазах — не гнев, а тяжелое предчувствие.

В тишине гулко тикают настенные часы. Вот оно. Пропасть. Шагнуть — и вынырнуть, все изменится навсегда после моего признания.

— Не девица? — повторяет он, и в этом вопросе — вся горечь возможного ответа.

— Нет, — выдыхаю я, не отводя взгляда. Пусть видит, что я не шучу и не отступаю. — У нее есть сын.

Лицо отца каменеет. Вижу, как заостряются черты его лица.

— И этот ребенок… — его голос тих и опасен. — Он твой?

Вопрос, который бередит больше всего, натягивая нервы, единственный, на который могу ответить с чистой совестью.

— Мой, отец. Мой сын. Твой внук.

Он опускает голову, словно придавлен тяжестью. Я знаю, о чем он думает и это неприятной тяжестью ложиться на душу.

— Как… Почему я ничего не знал? Почему молчал? Где ты все это время его прятал. Почему твой сын рос без отца и деда?!

— Я сам узнал недавно. Это долгая история, отец. И вина в ней только моя. Но я намерен все исправить. Я заберу их. Она будет моей женой. А Ясин — моим законным сыном.

— Ясин? — ошарашенно переспрашивает. — Правильно ли я понимаю?

Согласно киваю, смысла не вижу скрывать, будет лучше подготовить заранее, рассказать всю правду.

— Ты понимаешь, что говоришь?! — голос его впервые за много лет срывается на крик. — Что люди скажут? Что скажет ее семья? Ты думал о своем брате?!

— Я все обдумал, — отвечаю я, и голос мой, наконец, обретает сталь. Ту самую, что закалялась в боях. — И я не спрашиваю твоего разрешения, отец. Я прошу твоего благословения. Прошу принять мою жену и моего сына. Ради твоих же будущих внуков. Ради нашей семьи.

Мы сидим друг напротив друга.

Стена между нами почти осязаема. Но я не опущу глаз. Слишком многое поставлено на кон. Слишком долго я шел к этому.

В его взгляде бушует буря из чувств — гнев, неверие, и где-то глубоко, на самом дне, я надеюсь искра раскаяния.

Он качает головой, молча, почти физически ощущаю его осуждение.

— Я не знаю, как это произошло и знать не хочу, но этот позор не должен выплыть.