Алан смотался, оставив Ясина на поруки Мадине. Диван в зале расстелен, но мне не спится.

Она спит в той же постели, в которой вчера ворочался я. Этот факт выбивает из колеи и кажется интимнее, чем прикосновение, словно она легла в мою постель и дороги назад больше нет. Но и доступа в эту постель у меня тоже нет.

Маята бестолковая забивает голову.

Я не могу без ее согласия, она ясно дала понять, что место мое “с краю” — в другой комнате.

Но тянет к ней с невыразимой силой.

На кухне не включаю свет, открываю окно, ловлю прохладу разгоряченным телом, оно просит нагрузки и разрядки, мышцы скручивает словно стальные канаты и нет сил расслабиться. Голова забита мыслями, а тело кортизолом.

Она спит наверно уже давно, и дела нет до моих метаний. А я даже в душ не лезу, потому что могу разбудить их чуткий сон. Слышимость в этих квартирках аховая, в смысле, что слышен каждый чих за тонкими стенами. Прогуляться бы, но не хочу оставлять любимую женщину и нашего сына, кажется я уйду и все исчезнет как дымка. Тупо остываю у раскрытого окна на кухне, цедя прохладную воду из холодильника, как цербер охраняю сон двух дорогих мне человечка.

Распахнув рубашку, вбираю морозную прохладцу весенней ночи. Надо остыть. Просто остыть. И не лезть к ней сейчас со своим желанием крепко обнять, поцеловать, обласкать губами, руками…

Арр! В груди все вибрирует, не туда сворачивают мои мысли, но неизменно в этом направлении. Потому что ни о чем другом под покровом ночи не думается. Моя фантазия летит вперед моих мыслей.

— Ой, — слышу сдавленный писк, поднимающий все волоски на моей коже.

Дверца холодильника захлопывается, отсекая внезапно возникнувшую вспышку света.

Подкралась неслышно, словно котенок на пушистых лапках.

Застываю ледяной скульптурой, одно движение и рассыплюсь на осколки.

Сама на кухню пришла. И сердце гулко подскакивает, бьет набатом в грудину.

Мозг отчаянно пульсирует мыслью: ко мне пришла!

Но разум на краю сознания шепчет обратное. Отмахиваюсь от всех мыслей, реагирую на инстинктах, когда она качнувшись ко мне, разворачивается, ловлю за плечи и чисто на рефлексах прижимаю к себе!

Откуда у меня, блин, такие рефлексы?! Но ощущаю я себя правильно. Так и должно быть. Мое в руках.

Втягиваю воздух, насыщенный ароматом ее волос. Голову кружит как на высоте.

Чувствую ее напряжение, лопатки сведены, а сама — изваяние, будто кто в камень превратил одним касанием.

От меня морозится.

Господи, дай сил соображать адекватно!

— Рус… — шепчет она, — отпусти.

— Ммм, — ласкаюсь о шелк ее распущенных волос. Роскошь такая невыразимая.

— Шшш, не шуми, просто постой вот так со мной, — укачиваю ее в своих объятиях, напряженная до предела, мурлычу ей колыбельную на ушко, через минуту расслабляется, плечи опускаются.

— Пусти.

— Угу, — выдыхаю в ее волосы. Как же сладко пахнут.

Но я не выпущу. Да, не могу физически разжать руки, как будто где-то в моей нервной системе перегорел контакт, отвечающий за это. Напрямую связывающий желание с действием, а может просто желания у нас расходятся. Она хочет, чтобы отпустил. Я не хочу отпускать никогда.

— Ну разве нет у нас ничего общего, ради которого нам стоит забыть о разногласиях? Объединить усилия.

— Нет.

Терпеливо вздыхаю.

— У нас сын растет, я хочу, чтобы он знал отца, настоящего отца.

— Ясин растет благополучно и без блудного отца, — намеренно режет словом, до спазма в груди. Приходится воздух набрать в легкие, чтобы не загнуться от болезненных ощущений.

— Ты же не думаешь, что будет все так просто? Извинился и все в прошлом? Нет, ничто не в пошлом и извинения твои мне не нужны они ничего не исправят.

— Прости, прости, — хриплю в ее волосы. — Как мне исправить все? Подскажи.

Физически ощутимо нуждаюсь в этом прощении, эта необходимость пульсацией бьется во мне потребностью вымолить и получить прощение, любыми способами.

— Ты разводишься. Ты же хочешь этого? — разворачиваю к себе, света уличных фонарей хватает разглядеть ее мимику.

— Зачем ты со мной так? шепчет она, сглатывая слезы.

– “Так” — это не отпускать?

— Да, — шепот тонет в тишине.

— Потому что… — тоже сглатываю. — Жизнь без любви легче, но без нее не имеет значения.

Она рвано всхлипывает, разрывая мне душу, разворачиваю к себе лицом, пусть в меня плачет, хочу впитать всю ее боль и переживания.

Осторожно провожу по гладким локонам.

— Мы всю жизнь только и делаем, что оттягиванием неизбежное. Бежим куда-то, что то делаем. Но в момент, когда ангел смерти зависнет над тобой забирая единственное, что держит тебя в этом мире — твою душу, оставив пустую оболочку твоего тела, ты уже ничего не сможешь изменить. Ты уйдешь с тем багажом, что накопил в своей душе, все материальное останется тленом. Я хочу жить в этой жизни, сейчас. С тобой. С нашим сыном. Столько лет прожито зря.

Она дергается в попытке сбежать, удерживаю.

— Нет, убежать не получится. — качаю головой. — Решать надо здесь и сейчас. Просто честно ответь: ты хочешь жить без меня? Всю оставшуюся жизнь?

Она стоит так тихо, опустив голову, не смея шелохнуться, что кажется уснула. Я жду, не торопя, хочу ее обдуманного ответа.

Молчание затягивается и на мгновение я колеблюсь. Очень опасно давать женщине волю в принятии столь важных жизненных вопросов.

Мне малодушно кажется, что она примет неверное решение.

— Нет, — едва слышно выдыхает.

Воздух покидает мои легкие вместе с напряжением.

Порывисто вжимаю в себя, утопая в желании защитить ее.

— Я все решу. Тебе больше не надо ни о чем беспокоится.

Беззвучные слезы стекают на мою рубашку. Тепло любимой женщины проникает в меня сквозь тонкую ткань домашнего платья.

Я все решу, пока не знаю как, но точно решу.

Я обязан невозможное сделать, наизнанку вывернутся, если понадобится ради любимой женщины.