Сумерки быстро спустились, по городу едем, брат словно намеренно все светофоры ловит и мы подолгу стоим на каждом, ждем когда секунды отсчитает таймер на черном табло пешехода.

На очередном застреваем. Я по панели выстукиваю пальцами дробь.

— Слушай, ты почти за пять лет только в первый раз дома появился. Ранения были у тебя? — интересуется братишка.

— Да… так. Не особо тяжелые. Пару раз в руку цепляло, один раз по касательной плечо задело, Шварц сказал бы это просто царапина, — ухмыляюсь нашешутке. В детстве только так отвечать матери принято было на все наши шишки и ссадины. — Я не особо то в тылу отсиживался, всегда на передовой, но высшие силы все отдаляют мой последний час.

Брат скептически хмыкает.

— Берегут. Рано тебе. Ты еще дом не построил, сына не вырастил…

Настает мой черед скептически хмыкать.

— Дерево не посадил.

Переглядываемся, он кивает.

— Во-от, много профессий разных, а ты выбрал самую… сложную.

И опасную, между строк застревает упрек.

— Не-е-е, не для меня это. Я свою дорогу выбрал. Поздно соскакивать, до конца я со своей службой останусь.

— Сына растить мне доверишь?

Черт, по живому умеет он резать.

— Ты пойми, никого не отпускают на гражданку просто так, в увал два пути, по состоянию здоровья, либо в саване.

Молча едем, задумавшись каждый о своем.

Алан сворачивает с трассы, заворачивает в маленький дворик среди пятиэтажек.

— Куда ты меня привез? Домой же собирались.

— Привез к себе, здесь квартиру снимаю. Переночуем в городе, не хочу в горы по сумеркам ехать.

Не нравится мне настроение брательника, темнит он опять что то. И отмазка его за уши притянута, но делаю вид, что верю. Когда еще его самого так долго увижу?

Тут же в пятиэтажке маленький ларечек, закупаемся на ужин варениками и сметаной, чаем и конфетами “коровка”.

Смотрю как к покупкам прибавляется лоток яиц, молоко и каша геркулесовая, еще какая то пачка похожая на сахар, правда надпись на ней гласит “манная крупа”.

Еще подозрительнее на братишку кошусь. Куда это все? Не на один вечер же нам. Я манку с детства ненавижу. Не помню, чтобы брат ее любил.

— Это на следующую неделю мне. Нужно в универе показаться. — оправдывается он.

Ну, ладно. Верю. Не трогаю больше и не смотрю, отворачиваюсь рассматривая другие полки.

Однушка на первом этаже, встречает спертым воздухом, Алан в первую очередь идет открывать окна на проветривание, затем забурившись на кухню, готовим скромный ужин из вареников.

На первый взгляд однушка, оказывается перепланированной двушкой. Крохотная спальня, где помещается лишь раскладной диван и шкаф.

— Что? — снова дергается Алан. Я в зале лягу, там диван тоже раскладывается,

— Да норм все.

Отвык я от маленьких габаритов городских квартир. Дома все же просторнее.

Лежа ночью на том самом диване не могу уснуть, ворочаюсь до утра, тело отказывается выполнять приказ “спать”. Звуки посторонние за окном мешают: шум газующих машин и разговоры прохожих.

Просыпаюсь от звука щелчка, как от толчка. Вываливаюсь из темной комнатки со шторами блэкаут, натягивая штаны. В зале солнечный свет, льющийся из окон, глаза режет. Нахожу часы на комоде, одиннадцать доходит.

Вот же жук, не разбудил меня, а сам судя по всему успел куда то метнуться.

И только увидев на пороге Мадину, заводящую в квартиру Ясина, понимаю куда именно.

— Мы с Ясином пойдем прогуляемся. Да? Хочешь на качели во дворе?

Выныриваю из гневных очей Мадины, не понимая, что бормочет брат.

— Что?

— Ты это, рубашку накинь, — подсказывает брательник, обращая внимание на мой свободный от одежды торс.

Блин, разрываюсь между желанием метнуться за рубашкой и удержать Мадину. По глазам вижу, она сейчас вместе с ними вылетет за порог и больше не вернется, а я категорически против такого расклада.

Подстава! Алан, чтоб тебя!

Из всей обнаженки ее интересует только часть прикрытая повязкой. Ее взгляд прикипает к этому месту за ночь снова пропитавшемуся и выступившим бордовым пятном.

Стыдливо хочется прикрыть его рукой, как слабость, которую не хочется показывать.

Ясин протягивает руку Алану, а Мадина зависнув, не отпускает вторую его ладошку.

— Ма-а, — хнычет он, обращая на себя внимание.

Мадина отворачивается запоздало. Я уже видел промелькнувшее беспокойство в ее глазах.

За секунду пока она успокаивает сына успеваю метнуться и накинуть рубашку, в надежде, что брат задержит ее. Не для того же привел, чтобы забрать немедленно.

— Останься, — неожиданно жестко произносит брат, глядя Мадине в глаза, когда я выскакиваю из комнаты на ходу застегивая пуговицы, — вам нужно поговорить.

Он не знает, что мы говорили несколько дней назад, слишком эмоционально и несдержанно, чтобы прийти к общему знаменателю.

— А мы мороженку с Ясем поедим.

Она беззвучно глотает воздух, намереваясь возразить, но звук так и не срывается с ее губ, растерянно оглядывается и бессильно сжимает руки. Перечить Алану не берется.

Дверь за парнями закрывается, на лице Мадины появляется решительное выражение, которое можно расценить как протест. Сложив руки на груди проходит на кухню, не обращая на меня внимания, будто нет здесь никого стоящего.

Гордая и решительная — всегда мне нравилась этими чертами.

Иду за ней. Бессмысленно отмалчиваться. Не так много времени мне осталось на гражданке. А ее игнор и пренебрежение за пределы выходят.

Вопрос времени — мы вместе окажемся, или никогда не увидимся больше.

Она стоит у окна, ее спина как тетива натянута.

— Ну перестань отворачиваться. Можем мы нормально поговорить? — подхожу ближе, руки тянутся к ней, но опускаются бессильно не дотронувшись. Она как еж, колючая и нелюдимая, спряталась за своими колючками и не желает раскрываться. Понять ее могу, но оставить уже нет!

— О чем тут говорить? — ее голос срывается, а в глазах сверкают слезы. — Ты ни на что не имеешь права. Ты нас бросил. Предал!

— Я знаю, я знаю… — произношу, усмиряя тон, но голос гудит. Слезы на ее глазах выбивают напрочь. — Это было не по моей воле. У меня другого выбора не оставалось.

— Не по твоей воле? — ее натянутая улыбка наполнена горечью, а слова сочатся желчью. — Это удобное оправдание, Руслан. Все только о тебе и твоих решениях! А я, ты подумал обо мне, каково мне было? Ты просто представить себе не можешь, что я пережила, когда ты ушел! Ты просто уехал!

Слова ее задевают все мои натянутые нервы и сердце заставляют сжиматься болезненно. Взрывает изнутри старыми чувствами. Тогда я действительно сделал все, что было в моих силах.

— Я думал, если оставлю вас, то все со временем наладится, вы с Аланом…

Черт, даже сейчас произнести это невыносимо. — Я ошибался, признаю это.

Она сгибается, зажимая рот ладонью, беззвучно трясется.

Черт, не выдерживаю, порывисто притягиваю к себе. Она сопротивляется, но боль внутри нее сильнее и она всхлипывает надрывно.

— Тише, тише! Все, не нужно слез, — черт! Обхватываю ее плечи и немного замешкавшись прижимаю к себе, она всхлипывает и шмыгает носом, а мое сердце обливается такой же соленой, жгучей влагой, сжимается в камень не способное произвести толчок, замирает.

Мне так же больно как и ей сейчас.

Как хочу заглушить ее боль объятиями, погасить своими руками, исцелить, вывести из ее тела. Возможно это наивный порыв.

За спиной стою, из окна наблюдаем, как Ясин на качелях раскачивается с мороженным в руках., а я укачиваю ее в своих руках.

Млею, упиваясь ее покорностью, ненадолго. Она затихает и дергается.

— Пусти!

Так быстро проходит это мгновение. С сожалением отпускаю ее тепло. Не скоро она даст мне снова почувствовать его.

— Позволь быть рядом, Хочу быть частью вашей жизни, — твердо чеканю, отчаянно ловя ускользающий ее взгляд. — Пожалуйста, дай мне шанс исправить все. Я люблю вас, и мне без вас очень тяжело.

— Любишь? — Мадина вскидывает брови, ее глаза наполняются презрением. — Как ты можешь говорить о любви, после всего, что произошло? Ты оставил меня в самый трудный момент, когда больше всего был нужен! — она отталкивает меня, увеличивая расстояние, словно пропасть создавая.

— Я поступил единственно верным образом, не мог иначе, — говорю я, пытаясь удержать ее внимание. — Не было у меня другого варианта мирно разрулить эту ситуацию.

Ну что, что ты хотела? Чтобы я поубивал всех несогласных и твоих и своих? Увез тебя силой? Ты смогла бы жить со мной после этого?

Глаза, наполненные слезами, поднимаются настороженно, губку прикусывает.

— Правильно, милая, не было у нас других шансов кроме кровь пролить за наше счастье. Но ты же этого не хотела и не смогла бы принять. А я бы мог, порубить всех за наше счастье и оставить Ясина без родственников.

Сглатывает хватаясь за горло.

— Прости, нажестил, — пытаюсь обнять ее снова, но она не дается, отстраняется резко.

Первое впечатление шока и ужаса стираются с ее лица, остается бледная маска.

— Я не хотел потерять тебя навсегда, не узнать, что у меня растет сын, не узнав Ясина...

— Ты все равно нас потерял. — сипит ее голос. — Даже сейчас ты не признаешь, что поступил неправильно. — бросает взгляд в окно на Ясина. — Ты должен был бороться за нас! А вместо этого сбежал, как трус.

Замерев, я чувствую, как тяжесть прошлого опять расползается внутри.

— Я не хотел, чтобы ты думала так, Мадина-а-а. Ты хочешь чтобы я признал ошибку? Я признаю ее!

— Если бы ты действительно хотел, ты бы нашел способ остаться, — отвечает она, голос становится все холоднее, а взгляд стекленеет. — Ты просто ничего не понимаешь.

— Я понимаю, что натворил, — замечаю, приближаясь к ней, удерживаю за плечи, встряхиваю. Ну, посмотри же на меня! Наконец она оживает и глаза наполняются осмысленностью. — Прости меня. Дай мне возможность объясниться перед сыном. Я постараюсь все исправить, если ты только позволишь.

Недоверие сквозит в ее взгляде.

— Ты говоришь много, но разве можешь ты вернуть нам утраченные дни? Как мне убедиться, что ты снова не уйдешь?

Черт, вот мы и приблизились к той части, где я не смогу все бросить и остаться с ними.

— Я разрулю все, обещаю! В самое ближайшее время. — почти умоляюще произношу. — Знаю, знаю, что трудно верить мне сейчас, но обещаю, что не подведу. Позволь мне начать с нуля, ради Ясина, ради нас.

Мадина долго молчит, ее чувства как будто переполняют. Я вижу, как она борется между желанием открыться и страхом снова быть преданной.

— Просто доверься мне, я знаю, это сложно, но иначе не получится.

— Я не обещаю тебе ничего, — наконец, произносит она. — Но если ты хочешь говорить с Ясином как отец, тебе придется доказать, что ты достоин этого разговора.